ВАЛЕРИЙ ПОПОВ

ТЁМНАЯ КОМНАТА
Повесть

Как-то долго в тот год весны не было. Устал я! Нашло вдруг на меня какое-то безразличие ко всему.
После школы делал уроки, потом ложился на диван и лежал.
Однажды, это вечером в субботу было, лежал я на диване. Потом в комнату бабушка вошла, радостная, оживлённая, наверно, с кем-нибудь из подружек своих весело поговорила.
—  Ну, всё так и лежишь? — спрашивает.
—  Если тебя не устраивает так, могу на другой бок перевернуться, — говорю.
—  Так никуда и не сходил?
—  А куда идти-то?
—  Что ж ты, всё на свете уже повидал?
—  ...В общем-то, всё! На севере был, на юге был, в горах был, в лесу был. Все книги, которые для внешкольного чтения рекомендованы, прочитал. А что ещё?
—  Что   ж, — спрашивает, — теперь   так   и   будешь   всё время лежать?
—  Ну почему? Завтра в школу пойду. После школы работать буду. Потом умру.
—  Неужто всё?
—  А что же ещё? По-моему, все так и живут и ничего другого, необычного, в жизни нет!
—  Неужели нет?
—  Конечно! Всё уже давно известно, всё изучено: атомы, планеты, необитаемые острова, подземные пещеры, всё! Вряд ли что-нибудь новое теперь появится!
Вдруг звонок в дверь раздался.
—  Может, это что-то новое? — бабушка засмеялась.
Но оказалось, не слишком новое. Дружок мой Гага пришёл. Давно с ним, в общем-то, дружим, но последнее время я от него как-то уставать стал.
Всё время появляются у него какие-то идеи, безумные абсолютно планы, от многих его затей волосы могут дыбом встать!
—  Как, — говорит, — уроки сделал?
—  Разумеется.
—  И что делаешь?
—  Ты что, плохо разве видишь? Лежу.
—  Ясно... Нет у тебя батарейки для круглого фонарика?
—  Нет.   Зачем   она   мне?   А  ты   что,   опять  что-нибудь задумал?
—  Да так. Небольшая экспедиция.
—  И далеко?
—  Нет, поблизости.
—  Ну, желаю успеха.
—  Всего! — Гага  говорит. — ...Может  быть,  больше  не увидимся.
Тут, со злости, я даже с дивана привстал.
—  Опять какую-то чушь придумал?  Куда  собрался-то? Ведь всё уже давно известно: атомы, планеты, необитаемые острова, подземные пещеры! Зачем дёргаться-то, зря энергию расходовать!
—  Думаешь, всё? — Гага спрашивает.
—  Конечно!
—  Ну  что, — говорит, — под   нашим   домом   находится, знаешь?
—  Под нашим домом? Разумеется! Кочегарка.
—  И всё?
—  Конечно, всё.
—  Да. Небогато! — Гага говорит.
—  А что, там ещё что-нибудь разве есть?
—  Ну, неважно! Так, значит, круглой батарейки у тебя нет?
Как всегда, в самый интересный момент тему переменил! Жуткая у него эта привычка, никогда не договаривать до конца! Обрывать на самом интересном месте и уходить!
Тут бабушка нам с кухни чай принесла, поставила, сама ушла, но мне уже теперь не до чаю было.
—  А что же ещё, по-твоему, в подвале под нашим домом есть?
Посмотрел Гага на меня внимательно, словно решая ещё: говорить или не говорить? Потом, не спеша, начал рассказывать.
—  Недавно был я во втором дворе. Ну, где выход из кочегарки, ты знаешь... Испытывал там одну штуку. Ну, неважно, не в этом дело!
Умолк! Сейчас, как всегда, на какую-нибудь другую тему загоборит! Но нет — повезло мне! — снова к той же теме вернулся!
—   ...Ну вот... И вдруг открывается дверь из кочегарки, и выходит оттуда...
—  Кочегар!
—  Да  нет, — Гага  досадливо  поморщился. — В  том-то и дело, что какой-то абсолютно незнакомый человек!
—  Ну и что? Мало ли по какому делу мог он в кочегарку зайти?
Замолчал  Гага,  снова,  видимо,  тот  момент вспоминая.
—  Это  верно,  конечно, — кротко  говорит. — Но  только странно как-то он себя вёл. Долго двор наш с удивлением осматривал, дом...
—  Ну и что?
—  Такое впечатление было, что он впервые всё это увидел!
—  Ну и что?
—  Такое впечатление было, что не входил он никогда в эту кочегарку, а только  вышел!
—  А где же он, по-твоему, вошёл? Откуда пришёл?
—  Понятия не имею! — Гага с безразличным видом плечами пожал.
—  То есть ты хочешь сказать... что думаешь... что из нашего подвала какой-то ход есть, который в какое-то другое место ведёт?
—  Я не думаю, я знаю! — Гага говорит. — Причём в такое какое-то место... где всё иначе! Где всё другое совсем, чем у нас. Видел бы ты, с каким удивлением он автомобиль рассматривал, который у нас во втором дворе стоит! Ясно было, что ни разу ещё в жизни он автомобиля не видел!
—  Да-а, — говорю. — Ты  только  сейчас это  придумал? Гага  равнодушно плечом  пожал:  не  хочешь — не верь!
—   Где же этот ход? — говорю. — Были мы в кочегарке много раз, и за мячом лазили, и так, вообще, — и никакого хода оттуда нет!
—  Я и сам случайно этот ход обнаружил, — небрежным тоном Гага говорит. — Там в углу кочегарки уголь навален, и под ним — ход. Однажды, когда уголь кончался, я оказался случайно там, гляжу: в стене тёмный провал. Но тут кочегар вернулся, меня заметил, и на следующий день новый уголь привезли и лаз этот в стене снова засыпали!
—  Так думаешь... кочегар что-то знает?
—   Конечно! — устало уже Гага говорит. — Уж я-то его знаю, как-никак в квартире нашей живёт! Специально, чтобы за ходом этим присматривать, в кочегарку эту и поступил. Комнату в нашей квартире получил. А я-то давно уже понял, никакой он на самом деле не кочегар!
—   Почему?
—   ...Разговаривает не так, как кочегары обычные говорят, — уж я-то знаю! И ещё понял я, борода у него не настоящая! Вернее, может, и настоящая, но выращенная специально, чтобы лицо скрыть!
—  Так ты думаешь, он кто?
—  Этого я не знаю! — Гага говорит. — Но что он к ходу этому отношение имеет, это ясно. Слышал, соседи на кухне говорили, что ему предлагали напарника взять, чтобы по очереди дежурить, а он отказался, сказал что один справится. Понимаешь? Пойдём, может, посмотрим на него?
—  А где он?
—  На месте, где же ещё!
Спустились мы по лестнице во двор, подползли на коленях к пролому в подвал, осторожно выглядывали по очереди, смотрели вниз: сидит в ватнике, с длинной бородой, освещаемый красными бликами из котла, держит на коленях тетрадь и что-то пишет. Где это видано, чтобы кочегары в тетрадях писали что-нибудь, кроме: «Вахту сдал. Режим работы котла нормальный». А этот минут двадцать не отрываясь писал. Потом вдруг словно почувствовал, что на него смотрят, решил временно обычного кочегара изобразить: встал, дверцу открыл, смотрел, сморщившись от жары, на огонь, потом взял в углу совковую лопату, с дребезжаньем её в кучу угля вонзил, поднёс лопату с углем к топке, швырнул, снова вернулся к куче, вонзил... несколько раз эту операцию повторил, потом дверцу закрыл, снова сел и начал писать.
—  Ясно! — Гага говорит. — При нём в ход не войдёшь! Пришли мы к Гаге домой.
—  Ну ничего! — Гага говорит. — Знаю, когда мы можем туда проникнуть!
—  Когда?
—  Примерно с часу до двух он уходит обедать. В этот момент мы должны туда войти, успеть уголь разобрать, проникнуть в ход, снова его замаскировать и на безопасное расстояние удалиться, чтобы он догнать нас не смог, если б вдруг догадался!
—  Ясно... — говорю. — И на сколько, по-твоему, тянется этот ход?
—  Не знаю. — Гага говорит. — Во всяком случае, нам ко всему надо быть готовыми. Одеться попроще, но потеплее. Обязательно длинную верёвку с собой взять. Фонарик у меня есть.
—  Но куда же, ты думаешь, ведёт этот ход?
—  Знали бы — зачем нужно было бы туда лезть? — Гага говорит.
—  Что ж... логично! — говорю. — Когда?
—  Я думаю, завтра, — спокойно Гага говорит. — В час он обедать уходит, приблизительно около часа будь готов, я зайду.
Ушёл, а я весь вечер по квартире ходил, смотрел. Неизвестно ещё, увижу ли её когда? Потом сидели с бабушкой за столом, я долго, помню, на неё смотрел, всё-таки очень хорошая она, бабушка!
Бабушка говорит:
—  Что подлизываешься-то? Ну говори уж, что натворил!
—  Ещё не натворил, — со вздохом отвечаю. — Но видимо, вскоре натворю.
— Ну, когда натворишь, тогда и ответ держать будешь, — бабушка говорит. — А раньше времени не стоит каяться!
Удивительно легкомысленные взгляды у неё! Лёг я спать, но почти не спал. Чуть засну, сразу вижу, что я в какой-то абсолютной темноте иду, ничего вокруг не видно, но страшно. Толчком каким-то проснусь, на кровати сяду, посижу, снова ложусь и снова оказываюсь в абсолютной тьме. Встал утром часов в семь, начал собираться. Достал из сундука старые ботинки, в которых с классом осенью на уборку капусты ездил, нашёл старый лыжный костюм, уже в обтяжку, старую кепку достал, которой мы много раз уже в футбол играли. Верёвку взял, на которую раньше бельё на чердаке вешали.
—  Что это ты  так вырядился? — бабушка  спрашивает.
—  Так... — говорю. — Что-то зябко!
Сел в прихожей на стул, с верёвкой через плечо, стал ждать. Наконец — звонок, появляется Гага, примерно в таком же оборванном виде и тоже с верёвкой.
Бабушка открыла ему, с удивлением на обоих нас посмотрела.
—   ...В  трубочисты,  что  ли,  записались? — спрашивает.
—  Что  вы,  Дарья  Михайловна, — вежливо   Гага   говорит. — Так просто, небольшая экспедиция.
—  Чтоб   к  пяти  часам  дома   был! — бабушка   говорит. И всё! И мы пошли.
Бабушка, называется!! Ведь ясно же: если верёвка, — значит, с какой-то большой высоты предстоит спускаться или подниматься. И упасть ничего не стоит, кости переломать. Но ей это, видимо, всё равно. «Чтоб к пяти часам дома был!» — И больше ни слова!.. Бабушка, называется! Я даже обиделся.
Вышли во двор, встали на корточки, осторожно посмотрели в пролом. Темно там было, видно, он, уходя на обед, свет выключил. Втиснулись ногами вперёд в этот пролом, потом, повисев на руках, вниз спрыгнули, сначала Гага, после я. Долго я летел! Упал наконец на колени, на цементный пол, чуть верёвку свою не потерял, пошарил в темноте, нашёл. Потом
 вдруг на полу тусклый рябой зайчик показался, — это Гага фонарик включил. Прошёл зайчик по полу, потом быстро на стену вскочил, после — круг описал, в большой бок котла упёрся. Уже апрель был, котёл слабо топился, но всё равно волны жара в темноте от него шли. Потом Гага свет фонаря в угол перевёл, где куча угля была до самого потолка.
—   Сюда, — отрывисто Гага говорит.
Подошли  к куче, положили фонарик, стоя  на  коленях, стали разгребать. Но, выроем в угле яму — тут же сверху гора обвалится, яму засыплет! Пот уже едкий льётся по лбу, а к ходу мы ни на метр не приблизились! «Да и есть ли он?» — я подумал.
Уголь поблёскивает в свете фонарика, шуршит, осыпаясь, и уже чувствую, на зубах и в горле осадок!
Тогда мы придумали: пошли вдоль стены, стали от неё куски перекидывать на другую сторону кучи и вдруг слышим: какой-то звук новый, видно, несколько кусков угля куда-то не туда скатилось, в какое-то другое пространство, за стеной. Потом Гага руку глубоко в уголь засунул, по самое плечо, лежал долго с напряжённым лицом, шевелил где-то там пальцами.
—   Есть! — напряжённо потом говорит. — Пустота! Выдернул руку, стали мы уголь от этой стены откидывать,
потом и моя рука в стену вошла, свободное пространство там оказалось. Втиснулись мы туда, вытянувшись, боком, но там уже, когда мы кучу пролезли, нормальный коридор оказался! Цементный пол, стены, потолок, Гага всё это быстро фонариком обегал.
Отряхнулись немного зачем-то и вперёд по этому коридору пошли. Странный какой-то звук был от наших шагов. Во рту сухо, после жары в кочегарке и угля, едкий пот с углем кожу ест.
Долго шли по этому коридору, зайчик от фонаря под ногами чуть впереди, потом прыжок зайчика вперёд, растворяется в темноте. «Будет, — думаю, — конец этому коридору или нет?»
Потом чувствую вдруг, волосы на голове от чего-то зашевелились!
—  Что это? — спрашиваю.
И чувствуем мы, прямо перед нами открылся какой-то большой тёмный объём. «Что это?» — совсем по-другому прозвучало, чем если бы я слова эти на секунду раньше, в глубине коридора, сказал. А так стоим на краю чего-то, на краю какой-то тёмной бездны. Влево луч фонарика — растворяется в темноте, ничего не достигнув; вправо — то же; впереди — ничего и, главное, перед нами тоже пустота!
—  Надо что-нибудь бросить вниз, посмотреть, какая тут высота! — Гага говорит.
Стал я лихорадочно рыться в карманах, нашёл неожиданно двадцатикопеечную монету. Жалко, конечно, но вряд ли на неё что-то здесь удастся купить!
Бросил. Секунду ждём... две... три... пять... десять секунд ждём!
Никакого звука.
—   Ну что ж, — слышу Гагин голос, — надо лезть!
Связали мы вместе наши верёвки, двойным морским, один
конец вокруг меня обмотали, другим Гага обвязался.
—   Ну всё, — говорит, — я нырнул.
Как трудно было его держать! Не знал я, что он таким тяжёлым окажется. Сначала, на краю обрыва лёжа, я ещё видел его внизу, светя фонариком, потом уже — всё: свет фонарика внизу есть, но Гаги в нём нет! Потом уже и верёвка вся кончилась. Висит Гага где-то там, далеко внизу, и почему-то молчит.
—   Ну что... есть что-нибудь? — не выдержав, кричу.
—   Нет. Пока ничего, — Гагин голос доносится снизу. «Ужас, — думаю, — как же я его теперь вверх буду тащить?»
—   Ну что? — кричу.
—  Верёвки не хватает! — доносится Гагин голос. — Надо прыгать.
—  Куда прыгать-то? — говорю. — Ты знаешь хоть, сколько тебе метров ещё лететь?
И чувствую вдруг, верёвка ослабла!
Ну всё!
Зажмурился, — думаю, сейчас шмякнется!! Секунду зажмурившись лежал... две... пять! И снова ничего, полная тишина!
—  Эй! — решившись, наконец, спрашиваю. — Ты как? Долгая тишина, потом вдруг:
—  Нормально! — спокойный Гагин голос.
—  Что там? — спрашиваю.
—   Вода. В воде оказался.
—   Глубоко?
—  Да нет, не очень. Примерно по шейку, — спокойный Гагин голос раздаётся. — Ну спускайся, дальше нужно идти.
«Спускайся!» Думаю: «Сейчас спущусь».
Осветил фонариком стены, вижу вдруг: сбоку железный крюк вбит. Почему-то испугало меня это: значит, какие-то люди тут проходили.
Привязал я к крюку верёвку, начал спускаться. Ладони об верёвку разгорячились, а самому холодно, весь дрожу. И представляю ещё, как в холодной воде окажусь!
Вот кончилась верёвка, повисел я, ногами болтая, и прыгнул.
Долго, мне показалось, летел, фонарик кверху подняв; потом свет фонарика исчез, — это я с головой в воду ушёл. Вынырнул, отфыркиваясь, встал. Посветил, — действительно, вода, с фонарика каплет, расходятся круги. Но холодная не очень.
—  Ну что? — где-то рядом вдруг Гагин голос. — Удачно?
Стал я быстро шарить по сторонам фонариком, гляжу: стоит, вытянувшись, у самой стены, но лицо спокойное.
Ну что дальше? — говорю я, ладонью лицо вытирая.
—  Ясно что, — Гага говорит, — дальше пойдём.
—   Пойдём! — говорю. — А вдруг глубже дальше будет?
—  Тогда поплывём, — спокойно Гага говорит. «Поплывём!» Но сколько придётся плыть — вот вопрос!
Конечно, мне приходилось ночью плавать, но там хоть было известно, что где-то точно есть берег, а тут неизвестно, есть ли что-нибудь там, в темноте!
—  Ну, я уже отдохнул, — Гага говорит. — Догоняй! Взял у меня фонарик, с поднятым фонариком медленно вперёд пошёл, подняв над водой подбородок.
Потрясающий всё-таки он человек! «Отдохнул!» Замечательные здесь условия для отдыха!
И всё, снова обступила темнота и тишина. Только впереди окружённая светом тёмная Гагина голова удаляется. Сначала спокойно двигалась, потом вижу, как-то странно дёргаться стала!
—  Ты что?! — кричу.
Тишина долгая, потом доносится оттуда:
—  Нь мг грть!
—  Почему?..
—  Фнрк в рт!
—   ...Ты что, плывёшь, что ли?
— .......Д.
—  Сейчас! — говорю.
Бросился за ним, пошёл в воде, потом тоже поплыл. Догнал плывущего Гагу, посмотрел. Если бы он вдруг тут неожиданно мне навстречу попался, точно бы я от страха умер! Широко раскрытый  рот,  глаза  от этого,   как у ненормального, и изо рта яркий свет идёт!
Повернулся ко мне, кивнул. Дальше поплыли.
Долго плыли. Незаметно для Гаги, на ходу, ногу опустишь — дна нет! И главное, какая-то страшная мысль крадывается: «Что это? Где это мы так долго уже с Гагой плывём?.. Неужели может быть такой большой подвал?!»
И главное, время здесь совершенно не ощущается, то ли пять минут плывём, то ли час! Гага вдруг поворачивается ко мне:
—  Н мг блш — взм фнрь!
Поплыл я к нему из последних сил, чтобы взять у него изо рта фонарь, вдруг боль почувствовал, коленом о что-то твёрдое ударился. Быстро схватил руками: что-то железное, круглое, ребристое, вроде люк, а вокруг по-прежнему глубоко. Встал я на этот люк, примерно по пояс из воды вылез. Гаг мне подплыл, встал рядом, тяжело дыша. Вокруг абсолютная тишина, только капли с нас падают, щёлкают, и больше ни звука. Стали смотреть по сторонам: тьма, ничего нет!
—  Ну что... вперёд? — Гага говорит.
—  Вперёд! — говорю.
Какое-то вдруг ликованье меня охватило! «Всё равно думаю, — если даже утонем здесь, всё равно не испугались, плыли сколько могли!»
Плюхнулся я в воду за Гагой, поплыл. Слёзы текут по щекам и одновременно какое-то   ликованье!
Плыву с фонариком во рту, и если бы не фонарик, наверно, стал бы кричать что-нибудь!
Долго ещё так плыли. Луч фонарика болтается по сторонам, иногда вдруг голову Гаги осветит, иногда затеряется в темноте.
Вдруг вижу: в луче фонарика чьи-то ноги.
Лёг я на спину в воде, поднял фонарик, стал светить. Вижу, Гага стоит над водой, на каком-то карнизе, рукой за стену держась. Протянул он мне одну руку, я влез. Отдышался, потом только обернулся, во тьму посмотрел, которую мы пр одолели...
Да-а-а... А говорил ещё, совсем недавно, что ничего такого нет, что могло бы меня потрясти!
Стали светить фонарём вверх, высоко уходит стена! А вот и потолок, смутно виднеется, в слабом свете. Повёл я свет вдоль него и вижу вдруг тёмный квадрат! Провал! Коридор! Примерно на той высоте, с которой мы спустились сюда. Только не добраться туда никак!
А если обратно поплыть, вряд ли мы из воды до верёвки допрыгнем! Стоим, молчим. Гага вдруг говорит:
—  Хочешь конфетку?
—  А у тебя разве есть? — я удивился.
—   Конечно! — Гага говорит.
Взял я у него карамельку липкую и чувствую вдруг, снова слёзы: так я растрогался от его заботы!
Стали нарочно громко чавкать, чтобы тишину эту нарушить.
—  Ну... отдохнул? — неожиданно Гага спрашивает.
—  Отдохнул!
—  Тогда — вперёд!
Пошёл Гага по карнизу, встал так, чтобы как раз под тем тёмным коридором оказаться, потом достал вдруг из кармана зубило, стал стену крошить. Мягкая штукатурка оказалась, быстро выбил дыру. Под штукатуркой оказались скрещенные тонкие рейки, Гага засунул под них зубило, покачал, они немного отошли от стены, что-то вроде ручки получилось. Потом Гага влез одной ногой мне на плечо, другой — в выдолбленную дыру упёрся и стал другую дыру бить, на полметра выше первой и чуть в стороне — для другой ноги. Потом я его придерживал, и он, уже обеими ногами в дырах стоя, третью дыру пробивал—для руки!
И так и пошли дыры зигзагом вверх! В двух дырах упёрся ногами, в третьей держится рукой, а другой рукою долбит новую дыру, чуть выше. Потом передохнёт немножечко, перелезет выше и новое отверстие рубит!
Гляжу, он уже на половине стены висит!
—  Слезай, — говорю, — давай я немного подолблю.
—   ...Спасибо! — после   долгой   паузы   отвечает. — Я   не устал!
Как высоко уже висит! Только штукатурка сюда долетает, в глаз мне вдруг попала, стала щипать.
Снова, вижу, зубило в другую руку перекладывает, в ровное место стены начинает бить.
И вот совсем уже у чёрной дыры оказался, перелез туда наполовину, а ноги почему-то долго ещё сюда свисали, — видно, не было уже сил залезть!
Потом исчезли наконец ноги, появилась голова.
—  Прошу! — гулко с высоты Гага говорит. — Парадный трап подан.
Полез я, пальцами стараясь под скрещенные рейки подлезть, вцепиться, чтобы обратно не грохнуться. Рейки трещат, ломаются, еле успеваешь за следующую перехватиться. Главное, только стену перед собой видеть, ни назад не смотреть, ни вверх.
Потом чувствую, рука меня за шиворот схватила. Ввалился я в дыру, лёг.
—  Я в центральной библиотеке был, — где-то рядом Гага говорит. — Все книги читал про наш город, даже старинные... Нигде про этот ход ничего не сказано. Ясно?
—  Но кто-то, видимо, про него знал? — вежливо стараюсь поддержать разговор.
—  Вряд ли! — Гага говорит. — Не думаю.
—  А помнишь ты говорил, какой-то странный человек этим ходом прошёл, в наш двор вышел?
—  Помню. — Гага кивнул. — Ну что, отдохнул? Вперёд! Встали мы на дрожащие ноги, пошли. Примерно такой же коридор, каким мы от кочегарки к тёмному залу пришли, но только запах в нём совершенно другой, холодом пахнет, запустением, пылью; чувствуется, давно здесь никого не было!
Но было такое чувство, что по нему мы куда-то выйти должны! И вдруг действительно показался впереди маленький прямоугольник, по краям обведённый тонким светом,—дверь! Добежали до неё, подёргали — дребезжит, но не открывается! Разбежались оба сразу, ударили плечами и — вывалились наружу. Сначала зажмурились от ярчайшего света, ничего не могли рассмотреть.
Потом глаза начали привыкать, смотрим: находимся мы у высокой кирпичной стены старинного типа: высокая, отвесная, даже немного нависает над нами, и в этой стене маленькая дверца, из которой мы только что вывалились. Сидим мы на узенькой полоске земли, ивовые кусты вокруг растут, постепенно уходят в воду. Дальше широкая полоса воды, за водой снова берег, заросший высокими кустами.
—   Ну... вперёд! — Гага говорит.
Подошли мы к воде, видим: в ивовых зарослях плавает плот, с четырьмя толстыми столбами по краям.
Подошли ближе, увидели: это не плот, а перевёрнутый стол с толстыми круглыми ножками. Встали мы на стол, гребя палками, через пролив переплыли. Влезли с трудом в высокие густые кусты. Тень, сырость. Чёрный пень, обсыпанный сиренью. Потом кончились наконец кусты, выбрались на поляну. Неподвижная солнечная тишина. Ржавая голая кровать стоит на краю. Подальше — старый фундамент дома, пригорок с обломками кирпичей, заросший фиолетовыми цветами.
Гага быстро пошёл дальше, в тот конец поляны, и вдруг с хрустом куда-то провалился. Подбежал я к нему, гляжу: часть поляны застеклена, стёкла в рамах, местами просто рамы: стёкла уже выбиты.
—  Окна внутрь земли, понял? — почему-то торжествующе Гага говорит, выбираясь из проломленного им стекла.
—  Да это не окна! — говорю ему. — Это теплицы! Раньше, видно, в них овощи выращивали, а потом забросили почему-то.
—  Так. Ясно! — выбираясь на незастеклённое место, Гага говорит.
Пошли дальше, снова в зарослях оказались. Лезли через заросли минут, наверно, сорок и снова потом на берегу оказались. Вода, заросшая деревьями, высокие деревья, за ними ничего больше не видно.
—  Смотри! — шёпотом вдруг Гага мне говорит. Посмотрел я, куда он показывал, вижу: кошка! Но очень
странная, никогда раньше не видел я таких кошек — вся чёрная, а голова начиная от шеи ярко-белая! Стоит у воды, лапой трогает воду, тронет — и быстро отдёрнет, тронет — и быстро отдёрнет.
Потом услышала нас, повернула свою белую голову и так изумлённо застыла, с поднятой лапой. Потом шаркнула быстро в кусты, всё! Будто её и не было!
—  Понял! — Гага многозначительно говорит.
—  Что?
—  Видел, как она себя вела?
—  Как?
—  Видел,  как изумилась?  Ясно, что человека  здесь ни разу ещё не  видела. В общем,  ясно!—торжествующе  говорит.
—  Что ясно-то?
—  Что этот остров, вообще, этот участок земли соединяется с остальной землёй только тем ходом, через который мы пришли, — больше никак! Раньше люди, может, и помнили этот ход, а теперь уже забыли почему-то, только мы по нему можем пройти.
—  Да как это может быть, — говорю. — В нашем веке?
—   В нашем веке, — Гага говорит, — много ещё загадочного существует!
Хотел было я сказать ему, что он ошибается, но вижу, он кулаки сжал, лицо его дрожит, бесполезно сейчас с ним спорить! Конечно, раз добрались сюда с таким трудом, то, ясное делo, открыли новую землю!
—  А как же, — только сказал я, — ты говоришь, что люди -тот ход забыли, а сам говорил, что видел, как человек из этого ходa в наш двор выбрался?
—   Ну и что? — Гага упрямо говорит. — Он отсюда ушёл, а мы — пришли!
—   Ну и что теперь будем делать? — спрашиваю.
—   Вернёмся, — Гага   говорит, — возьмём  всё  необходимое и начнём освоение.
Что обратно пойдём, — это я обрадовался. Только оказалось вдруг, что обратно Гага тем же путём хочет добираться. Страшно не хотелось мне в эту сырую чёрную дыру лезть, снова огромный тёмный зал переплывать. Но с Гагой бесполезно спорить, уверен, что только тот путь сюда ведёт, поэтому и остров никому не известен! Хотел я было сказать ему, что наверняка до нашего дома отсюда поверху минут за десять можно добраться, но посмотрел на его лицо и молча, ни слова не говоря, первый в темноту эту пошёл.
Неохота рассказывать, как мы обратно через весь этот ужас пробирались, только скажу, что ещё тяжелее было, чем в первый раз. Наконец, от усталости падая, мокрые, естественно, насквозь, оказались мы в тёплом коридоре, который к кочегарке вёл. После темноты и холода он уже мне замечательным местом показался: жарко, сухо и красные отблески от котла доходят — значит, близко уже жизнь, люди! Но Гага выглянул через прорытый нами канал в угле и быстро обратно пришёл.
—  Нельзя выходить! — шепчет.
—  Это почему это? — Я совсем уже терпение потерял.
—  Там кочегар сидит! — Гага шепчет. — Нельзя, чтобы он узнал, что мы через этот ход пришли!
—  Почему нельзя-то? — Тут я уже совсем возмутился.
—  Ты что же, думаешь, он просто так здесь сидит? — Гага говорит.
—  Конечно, просто так! Обычный кочегар! — Я чуть было уже не кричал.
—  Обычный! А почему он, интересно, что-то всё время пишет? — Гага говорит,
—  Ну ладно! Если ты считаешь, что всё так необыкновенно, и запрещаешь мне на белый свет выходить, лягу прямо здесь и буду спать!
Устал я действительно очень сильно. Разровнял немного уголь, который мы сюда протолкнули, лёг, руки под голову положил — и вправду неожиданно заснул.
Проснулся, не знаю уж, через сколько, Гага меня разбудил.
—  Давай, — говорит, — выбираемся потихоньку, он ушёл.
Выбрались мы во двор. Я, с Гагой не прощаясь, домой пошёл. И бабушка к тому же — хороша бабушка! — вместо того, чтобы выругать меня как следует, говорит спокойно:
—  Где же ты так изгваздался, родной! Ну, снимай быстро, я в тазу замочу! Но молодец, что к пяти поспел, как я велела, за это я тебя оладьями угощу.
Посмотрел я на часы: действительно, всего пять часов; всего четыре часа это путешествие продолжалось, а казалось — год!
Поел я, потом телевизор посмотрел, после спать лёг; здорово я в тот день устал.
Ночью вдруг приснился мне страшный тот тёмный зал, как мы в нём плывём, — во сне всё это страшнее ещё казалось.
Проснулся я весь в поту, лежал, не двигаясь. Потом вдруг горячая вода из уха вылилась — наверно, в тёмном зале мне в ухо набралась. Почему-то испугался я, на кровати сел. Сказал я себе, что никогда больше с Гагой никаких дел не имею. Хватит! Всё!
Но утром встал, по двору поболтался и неожиданно, даже : нетерпением, к Гаге пошёл.
Он кивнул так деловито, видно, и не помнил того, что я не -рощаясь с ним вчера ушёл.
— Посмотри, — в сторону стола кивнул. — Я там набросал кое-что... по-моему, неплохо.
На столе лежит листок и на нём нарисован такой чертеж:

           

—   Ну как? — Гага спрашивает.
—  Замечательно! — говорю. — Даже лучше, чем в действительности!
Тут Гага обиделся, зло на меня посмотрел:
—  Знаешь, как называется человек, который ни во что не верит? Циник! И в тебе уже много этого, ты ко всему уже почти с усмешкой относишься! И это ещё в молодом возрасте, а что потом с тобой будет, представляешь?
—  А с тобой? — говорю ему.
—  Ладно, — Гага   говорит. — Так будешь участвовать в освоении или нет?
—  Ладно, буду, не бойся! А то ты без меня вообще голову себе сломишь!
—  Тогда так, — Гага говорит. — Я тут набросал список, что нам надлежит в первую очередь на остров взять. Значит, так: десять банок тушёнки, два спальных мешка, десять инкубаторных цыплят, две буханки хлеба, полкило конфет, топор, транзисторный приёмник.
—  Так, — говорю, — а зачем нам десять цыплят?
—   Как зачем? — Гага говорит. — Жить на острове будут. Яйца нести.
—  А кошка та их не сожрёт?
—  А мы ограду для них сделаем.
—  Так... А где мы два спальных мешка возьмём?
—   В прокате.
—   Так, а зачем транзисторный приёмник с собой брать?
Представил я, как мы со всем этим грузом через тёмный зал плывём, а потом ещё взбираемся — по вертикальной стене!
—  Может, — говорю, — телевизор с собой взять, чтобы там программу «Время» смотреть?!
Ничего не ответил на это Гага, даже голову от своего дурацкого списка не поднял! Потом только произнёс:
—  Так... За  хлебом  и конфетами ты сходишь или  мне нужно идти?
—  Схожу!
—  Деньги нужны?
—  Есть!
Вышел я от него, пошёл в булочную. «Ладно, — думаю, — сделаем всё так, как он хочет. Посмотрим. Посмотрим!»
Вошёл я в булочную, взял на руки две буханки, пальцами схватил кулёк с конфетами, шёл уже к выходу, потом посмотрел вдруг почему-то вниз, себе под ноги. И. чуть было не упал от ужаса: гляжу, на полу, около кассы, свернувшись и мурлыча, та самая кошка лежит, чёрная, с белой головой, которую мы на нашем необитаемом острове видели!
«Как же она тут-то оказалась?» — мысль мелькнула.
Почему-то в тот момент не подумал, что спокойно она оттуда пришла сюда по обычной дороге и ни по каким катакомбам не лезла! Видно, всё-таки в меня Гагина идея вошла, что остров наш далёкий и недоступный! Но посмотрел я потом на кошку, как лежит она, спокойно мурлыча, и понял вдруг: никакого острова нет, есть просто какой-то заброшенный участок в десяти минутах ходьбы от нашего двора!
Положил я почему-то буханки и конфеты на место, обратно к Гаге побрёл.
Он так и подскочил, когда про эту кошку услышал. Выскочили мы от него, к булочной помчались.
—  Но мокрая ведь она? — на бегу Гага спросил. Только потом я сообразил: ещё надеялся он, что мокрая, — значит, через наш подземный ход пробиралась!
Но нет, абсолютно сухая кошка оказалась!
Открыла снисходительно глаза, когда Гага её рукой тронул, и снова зажмурилась.
—  Так, — Гага тихо сказал и из булочной вышел.
Я догнал его. Молча с ним по улице шли. Вошли во двор, дошли до парадной, поднялись.
—  Ну, я пойду? — робко спрашиваю.
Гага только убито рукой махнул — так расстроился.
Надо же, как верил в свою идею человек!
Недели через две после этого ехал я с родителями в гости на такси. Переезжали мы какой-то мостик через какой-то промышленный ручей: в него со всех сторон трубы впадали — по берегам деревья росли, и вдруг мелькнула за деревьями та красная стена, из которой мы вылезли тогда к нашему «необитаемому острову», и над этой стеной — высокая труба, и на трубе этой выложено белым кирпичом — 1924, и из трубы этой валит дым, то есть расположен за этой стеной обычный завод, и всё! И абсолютно ничего таинственного там нет. Только в возбуждённом воображении Гаги могла появиться идея об открытии нами какой-то таинственной земли!
Когда возвращались мы из гостей — уже темно было там, ничего не видно — и хорошо!
Наутро встретились мы с Гагой в школе и, не сговариваясь, о другом заговорили, как будто не было никакого подземного путешествия!
И вот — число я хорошо запомнил, потому что было это накануне Первого мая, — лежал я на диване, как обычно. Объелся за ужином блинов, а точнее, оладьев. Пошевелиться не мог. Глаза сладко слипались.
И вдруг звонок!
Абсолютно некстати!
И появляется, ясное дело, Гага, кто же ещё? Кто же может ещё настолько некстати появляться?!
И по глазам его вижу — вернее, даже по одному его глазу: он ко мне профилем сел, — что появилась у него очередная безумная идея!
—  Спишь? — с безразличием спрашивает.
—  Сплю, — говорю. — А что? Лучше спать, чем делать глупости!
—  Думаешь?
—  Уверен!
— Прости, что я тебя поднимаю, — изысканно-вежливо Гага говорит, — но, может быть, выйдем на секундочку во двор?
—  А дальше?
—  Нет, только во двор. Этим и ограничимся.
Встал я, оделся, хотя не очень-то верил, что он двором ограничится. Вышли во двор. Во всех почти окнах свет горит: понятно, завтра праздник, люди готовятся. Вот в моём окне, на втором этаже, бабушка показалась. В другом окне, тоже на втором этаже, Гагина мать встала на подоконник, свесилась, какую-то банку между стёкол поставила. Всё обыкновенно. Спрашиваю:
—  Ну что? Гага говорит:
—  Здорово, а? Почти все окна горят!
Посмотрел я на него с изумлением: совсем уже, что ли, умишком ослабел, вытащил меня во двор, чтобы я посмотрел, как окна светятся в доме?!
—  Да...  здорово  горят! — чему-то  радуясь,   Гага   говорит. — Одно только не горит... Не знаешь, это в моей квартире или в твоей?
Посмотрел я: действительно, одно окно на нашем этаже тёмное. Ну и что?
—  Не знаю, — говорю, — в чьей это квартире, в твоей или моей, какая разница. Я у соседей редко бываю у своих, а тем более у твоих, так что точно не помню, чьё это окно. Судя по расположению, примерно посредине, оно и к твоей квартире относиться может и к моей. Могу идти?
—  Да...   Интересно, — Гага   говорит. — А   видел  ли  ты когда-нибудь, чтобы в окне этом свет горел?
—  А почему бы ему там не гореть? — спрашиваю. Но сам начал уже вспоминать...
Вообще, часто так было, что мы во дворе играли до темноты, видели, как в окнах начинал свет зажигаться, в одном, после в другом. И тоже мне стало вдруг казаться, что окно это, в самой середине окон второго этажа, всегда тёмным было.
—  Ну и что? — Гагу спрашиваю.
—  Не знаю, — он плечами пожал.
—  То есть ты хочешь сказать, что это особенное какое-то окно?
Гага долго молчал, потом спрашивает:
—  Не знаешь, случайно, сколько окон в нашей квартире, всего?
—  У нас в двух комнатах — три окна, в кухне — одно и у Лидии Григорьевны с Борисом Ефимычем два. Шесть.
—  Так. — Гага говорит. — У нас — три, в кухне — одно и у соседа-кочегара — одно. Складываем твои окна с моими, получается одиннадцать. Теперь сосчитай, сколько всего окон на втором этаже.
—   ...Двенадцать!  То есть ты хочешь сказать, что одно окно лишнее?
—  Ну может, и не лишнее, — Гага говорит. — Но ясно, что оно ни к моей, ни к твоей квартире не относится.
—   К чему же оно относится? Где же эта комната расположена, которая ни к моей, ни к твоей квартире не относится?
Гага только плечами пожал.
—   Как же в эту комнату попасть? — спрашиваю.
—  А думаешь, надо попадать? — Гага спрашивает. «Так, — думаю, — всё ясно! Гага новую загадку изобрёл, и непонятно, в общем-то, что можно ему возразить!»
—  Так... — говорю. — А какие окна рядом с этим тёмным окном находятся?
—  Со стороны твоей квартиры — крайнее окно вашей комнаты, со стороны моей квартиры — окно кочегара. Но я смотрел, и с той и другой стороны никакого продолжения дальше нет, стена.
—  Какого кочегара?! Того?
—  Ну, который в кочегарке сидит, — спокойно на это Гага говорит.
—  Та-ак... значит, между нашими квартирами какая-то комната, вход в которую неизвестно откуда?
—  Видимо, — Гага плечами пожал.
—  И что же там происходит?
—  Откуда я знаю? — Гага говорит.
—  И что ж это за комната такая, неизвестно? — спрашиваю.
—  Я  расспрашивал  осторожно старожилов  нашего дома, — Гага говорит. — Никто из них даже не догадывается, что одно окно в нашем доме всегда тёмное.
—  Значит, это ты первый заметил?
Гага плечами пожал:
—  Видимо, я.
—  Ну и что теперь будем делать? — спрашиваю.
—  Думаешь,   надо   обязательно   что-нибудь   делать? — Гага спрашивает.
—  Ладно, не притворяйся! — Я разозлился. — Не просто же так ты меня во двор вытащил, явно хотел что-то мне предложить!
—  Ну, неплохо бы, вообще, заглянуть в эту комнату,— Гага говорит. — Но вход, видимо, в неё замурован. Когда, с какой целью и что в этой комнате замуровано, вот на какие вопросы  хотелось  бы  получить ответы.— Гага  говорит.— Проникнуть через стену в эту комнату вряд ли удастся, вряд ли твоя преподобная бабуся позволит стену в вашей комнате проломить!
—   Бабушка? — обрадовался я. — Она позволит! Пойдём, честно ей всё расскажем, она разрешит!
—  Да нет, — Гага говорит. — Не стоит лишних людей в нашу тайну посвящать. Думаю, самим удастся разобраться. Завтра Первое мая, все почти на демонстрацию уйдут, и мы спокойно с тобой в комнату эту проникнем.
—   Но как?
—  Думаю, на крыше за трубу верёвку привяжем и один из нас по этой верёвке до окна спустится.
—  Ты это называешь «спокойно»?
—  А что? По-моему, мы уже спускались на верёвке с высоты, по-моему, дело проверенное!
—  Ну, там хоть не видно было, какая высота, а тут ясно, грохнешься, всё переломаешь!
—  Пожалуйста, — Гага говорит, — я спущусь, ты будешь на крыше находиться, за верёвкой следить.
«Нет уж, — думаю, — это не пройдёт: не позволю я ему таким надменным быть!»
—   Ну почему же, — говорю, — можем жребий вытянуть, кому спускаться!
—   Ну хорошо, — Гага говорит, — завтра в девять часов я зайду за тобой, с верёвкой.
Вернулся я поздно уже, лёг спать. Но всю ночь не мог заснуть.
«Надо же! Думал, что никаких больше тайн нет во всей вселенной, а оказалось, вот тайна, под боком, рядом с моим диваном, — замурованная комната!»
Так и заснул я под утро, думая о ней, и приснился мне страшный сон про неё. Будто бы встаю я с дивана, вылезаю через форточку на подоконник, потом, за раму держась, пытаюсь свеситься подальше, чтобы в ту соседнюю комнату заглянуть, но нет, сбоку не видно ничего, только оконный переплёт.
Вдруг решившись, я отталкиваюсь от своей рамы вбок, лечу и оказываюсь на подоконнике той комнаты! Чуть не сорвался, но успел ухватиться кончиками пальцев за оконный переплёт. Потом прижался лбом к холодному стеклу, стал смотреть. Тут, к счастью, над двором луна появилась и всё стало мне видно в той комнате: продолговатая пустая комната, на полу чёрные тени от рам, в углу цилиндрическая железная печка до потолка. И всё! И ничего больше в этой комнате нет. И даже двери нет, вот что поразительно! Комната есть, печка есть, а никакая дверь в эту комнату не ведёт, ни открытая, ни закрытая!
Передвинулся немножко по подоконнику, ладонью форточку толкнул. Она заскрипела вдруг страшно громко в тишине и сдвинулась. Ещё нажал, она почти полностью открылась и вторую форточку, во второй раме, сдвинула.
Подтянулся я, скорчился и стал в эту форточку протискиваться. Пролез, повисел в комнате вниз головой... Чёрные тени рам на полу, тихо, только слышится громкое моё дыхание.
Потом ступил руками на подоконник в комнате, потом сделал переворот и ногами встал на пол. Всё!
Прошёл по всей комнате, стены осмотрел. Дверь всё-таки есть, в той самой дальней стене, где печка. Чуть выступает под обоями высокий прямоугольник.
Потом стал разглядывать более подробно: какие-то вещи, видно оставленные старыми жильцами, валяются на полу; старая самодельная кукла (чулок, набитый песком, с нарисованными глазами и ртом), металлический милицейский свисток с катающимся шариком внутри, ещё «маялка», для подбрасывания ногой, сшитая из материи, вспомнил я, с медной бляхой внутри. Я вдруг понял, что знаю все эти вещи, — это были детские «сокровища» моего отца, про которые иногда, в минуты задушевных бесед, он рассказывал; и вот они как-то оказались здесь, в закрытой этой комнате, на полу. Главное, эти «сокровища» были у отца совсем в другом городе, во время эвакуации — и вдруг как-то странно оказались здесь. Я почему-то испугался, быстро оглянулся назад: открыта ли форточка? — потом посмотрел вперёд и увидел, что заклеенная дверь трясётся под чьими-то ударами, кто-то хочет войти в эту комнату! Потом обои криво порвались, и дверь стала медленно открываться.
С бьющимся сердцем я отскочил к окну... и проснулся у себя на диване. Но долго ещё не мог понять, что то был всего лишь сон, — настолько явственно всё было в той комнате.
Потом раздался звонок, и в комнату в сопровождении бабушки вошёл Гага.
—   Всё спишь? — сказал он. — Что, разве ракеты смотреть не пойдём?
При этом он подмигивал так, что посуда на столе дребезжала.
—  А... ракеты смотреть!  Пойдём! — сказал я, с трудом :оображая.
Я поднялся — и увидел на плече у Гаги свёрнутую верёвку... значит, сон мой не так уж далёк от действительности, во зсяком случае, в ту комнату мы сейчас полезем.
Мы поднялись по лестнице наверх, открыли дверь на чердак. Сгибаясь под низкими наклонными балками, мы шли к слуховому окну. День был солнечный, в слуховое окно входил толстый луч солнца. В луче солнца светились тучи пыли. «Как, — подумал я, — планеты во вселенной». Вдруг быстро промелькнула золотая муха. «Как комета», — подумал я. Гага вошёл в пыль, закашлялся, и в освещенном столбе пыли далеко пошли волны кашля.
Через слуховое окно мы вылезли на грохочущую крышу.
—  Ну, на какой трубе делаем петлю? — деловито спросил Гага, проводя своей верёвкой вверх-вниз по своей спине, почёсывая между лопаток.
—  Думаю, на этой! — сказал я.
Мы подползли к краю крыши, посмотрели, куда свесится верёвка, — да, приблизительно над той комнатой. Мы привязали верёвку вокруг трубы, подёргали — нормально!.. Сбрасывать пока не стали, чтоб какие-нибудь жильцы третьего этажа, случайно оставшиеся дома, не заметили вдруг верёвку и не подняли крик.
—   Ну, кто? — спросил я.
Я почему-то был твёрдо уверен, что в комнате той всё именно так, как я видел во сне, — поэтому, честно говоря, сильно боялся.
—   Видимо, мне придётся? — сказал Гага.
—  Что значит «придётся»? — разозлился я. — Будем тянуть жребий, как договорились. Спички есть?
—  С  вредной  привычкой   курения  покончил   во  втором классе, — насмешливо сказал Гага.
—  Ну, тогда считаться будем, ясно?!
Пришлось вспоминать малолетскую считалку: «Эники, беники, си, колеса, эники, беники, ба!»
Выпало, конечно, спускаться мне.
«Ну что ж, — усмехаясь про себя, думал я, — один раз уже влезал в эту комнату, во сне, второй раз влезать будет уже легче!»
Гага обвязал верёвку мне за пояс, ещё раз обвязал вокруг руки.
—  Только помни, в чём главная опасность! — сказал Гага.
—  Думаю,   в   том,   что   можно   грохнуться! — стараясь улыбнуться, сказал я.
—  Да нет, — с досадой сказал он. — В том, что рядом с тем окном — окно комнаты кочегара! Наверняка он за нами следит. Я думаю,  что как-то он с замурованной комнатой связан.
—  Ах, вот, оказывается, в чём опасность-то! — насмешливо сказал я, но Гага, как мне кажется, насмешки не почувствовал.
—  Ну, мне пора! — я махнул рукой и осторожно на четвереньках полез к краю.
Потом осторожно слез, повис, держась руками за ржавый край. Сердце билось, как пойманная рыба. Потом в глазах моих потемнело, потом я почувствовал боль в животе и плече: отпустив край крыши, я болтался в воздухе, как кукла, верёвка стискивала плечо и живот.
Потом, шурша об острый край крыши, верёвка стала удлиняться, я начал опускаться. С каждым метром я чувствовал колоссальное облегчение, почти счастье: всё-таки на один метр спустился, если падать — всё-таки уже с меньшей высоты!
Потом я оказался напротив окна третьего этажа. К счастью, в комнате никого не было, но зато на подоконнике среди цветов сидела кошка, та самая, чёрная, с белой головой, которую мы встретили на «необитаемом острове»! Она сидела среди цветов, спокойно и, как мне показалось, насмешливо глядя на меня.
«Так. Ещё одну глупость придумали!» — казалось, говорил её взгляд.
Потом я болтался уже ниже окна, но этот насмешливый взгляд кошки продолжал преследовать меня.
«Права ведь. Очередная глупость. Опять я поддался дурацким Идеям Гаги и вот зачем-то вишу, полузадушенный, между третьим и вторым этажом! Чтоб я когда-нибудь ещё ему поддался!»
Наконец я нащупал ногой внизу углубление, окно, скоро я уже висел в нём по пояс, извиваясь на верёвке как червяк, пытаясь заглянуть вниз, в это окно, верёвка толчками спускалась, и вот уже моя голова на уровне закрытой форточки.
Стекло отражало белые облака и синее небо, пришлось долго двигать головой, чтобы увидеть внутренность комнаты.
Так! Обычный стол. Диван у стенки... Около окна — аквариум, фикус... Таинственная комната, к которой я с таким риском спускался, оказалась точным повторением моей!
Некоторое время я размышлял над этим загадочным совпадением: зачем кому-то понадобилось эту комнату делать полным повторением моей?!
Потом вдруг я узнал и золотых рыбок в аквариуме, одна совсем золотая, другая — буро-ржавая... Это же мои рыбки!
И тут я с диким приступом злобы понял, что никакая это не другая комната, это именно моя комната, и для того я с такими трудностями спускался с крыши, чтобы увидеть собственную свою комнату! Не рассчитали, болваны, и теперь я вишу совершенно не там!
К тому же я стал крутиться, к сдавленности ещё прибавилось головокружение. Когда я оказывался лицом к окну, носками ботинок я пытался дотянуться до ржавого подоконника, встать на него, немного отдохнуть. Наконец это мне удалось, я схватился за термометр, укреплённый на окне, выпрямился. Я стоял тяжело дыша, глядя внутрь своей комнаты. Конечно, можно было постучать в стекло, бабушка вошла бы в комнату и открыла, но я представил, что с ней будет, когда она увидит меня за окном, на уровне второго этажа висящего на верёвке! Ладно уж, лучше перетерплю! Рыбки с удивлением тыкались носом в аквариум, видимо удивляясь моему появлению с неожиданной стороны. Чуть отдышавшись, осторожно держась за градусник, я откинулся, — не удастся ли как-то перебраться на подоконник того окна, но нет, оно отсюда казалось очень далеко, а стена между окнами казалась очень отвесной.
Тут я испугался, что бабушка войдёт в комнату и увидит меня за окном, и я быстро дёрнул верёвку три раза, что означало по нашему уговору: «Спускай вниз!»
Верёвка пошла, и скоро я с облегчением ступил на твёрдый асфальт, с трудом развязал узлы. Верёвка поползла вверх и, мотнув растрёпанным кончиком, скрылась на крыше.
Я не успел ещё отдышаться, как прибежал Гага.
—  Да... промахнулись немножко! — сказал он. Как всегда, всё уже знал!
—  А хоть чуть-чуть... заглянуть в ту комнату не удалось? — с надеждой спросил он.
—  Если бы у меня была шея, как у жирафа, тогда, может быть, и заглянул! — со злобой сказал я.
—   Ну ладно, — сказал Гага, — короткий отдых! Всё-таки праздник сегодня, имеем право.
Мы вышли со двора, добежали до Летнего сада и там, стоя на парапете, руками держась за решётки, смотрели, как по набережной идёт современная техника: танки-амфибии, зачехлённые огромные ракеты на специальных автоприцепах, потом пушки с толстым высоко поднятым дулом. Стоял грохот, всё дребезжало, когда шла мимо нас очередная колонна: Гага что-то пытался мне говорить, но только открывал рот, ни слова не было слышно!
Потом, когда парад прошёл, мы вернулись во двор и разошлись по домам: я знал, что бабушка печёт мои любимые пирожки с маком. Когда я пришёл домой, бабушка, возбуждённая и даже какая-то радостная, ходила по комнате, а у окна стоял наш квартуполномоченный милиционер Кац.
—  Что произошло? — находясь ещё в весёлом настроении, спросил я.
—  Обокрасть нас хотели! — сказала бабушка, почему-то торжествуя.
—  Как?
—  Так!   Через   окно   влезть   хотели! — сказала   бабушка. — Да не получилось, меня, наверно, увидали, испугались!
Сопляки какие-нибудь! Это что! Помню, вскоре после войны в городе «попрыгунчики» орудовали, спрыгивали на пружинах с крыши и запрыгивали в какое хотели окно, вот те действительно были ловкачи!
Бабушка возбуждённо заходила по комнате. Видимо, воспоминания о том времени, когда она была ещё молодая, были ей приятны.
—  А это так, балбесы какие-то! — сказала она. — Хотели было залезть — да не залезли!
«Вот это новость!» — я был потрясен.
—  Вообще, отпечатки пальцев на стекле с той стороны похожи   на   детские, — оборачиваясь  к  бабушке,   проговорил Кац. — Впрочем, часто квартирные воры используют детей. Дети влезают в форточки, а потом отпирают им дверь, так что картина довольно типичная! Придётся нам за вашим домом установить наблюдение!
Вот это событие!
Не утерпев, я побежал к Гаге делиться этой новостью.
Гага выслушал меня спокойно.
—  Ну и ты думаешь: откуда эти воры взялись? — иронически усмехаясь, спросил он.
—   Неужели...  из тёмной комнаты? — догадка  поразила меня.
—  Разумеется! — высокомерно усмехаясь, сказал Гага.— Проникают каким-то образом в ту комнату, а оттуда уже рукой подать до любого окна.
—  Представляешь, и какие-то ребята с ними! Кац сказал, что отпечатки пальцев на стекле похожи на детские!
—  Ладно! Разберёмся, — спокойно сказал Гага. Я пошёл домой, продолжая думать об этом деле.
—  Да! Ловко придумали преступники! Проникли в пустую тёмную комнату, обосновались там и оттуда обшаривают соседние квартиры! Ловко! Да ещё детей вовлекают! — Я всё не мог успокоиться, ходил по комнате. — Ну скоро придёт этому конец! Скоро мы с Гагой разберёмся с таинственной этой комнатой!
Потом вдруг в мозгу у меня всё чаще стала всплывать фраза, сказанная Кацем: «...отпечатки пальцев... похожи на детские». «Ну и что?» — отвечал я. И снова появлялась: «...похожи... на детские».
И вдруг я остановился. Всё осветило как будто молнией! Я понял вдруг, чьи это детские отпечатки! Мои! Когда я болтался подвешенный у моего окна, я несколько раз ткнул рукой в стёкла, надеясь: вдруг окно откроется и я попаду к себе домой! Оттуда и отпечатки, мои собственные!! И надо же, из-за этого теперь открылось целое дело, пришёл милиционер, установили даже наблюдение за нашим домом! А вдруг бы он узнал, что это я был с той стороны стекла?!! Да-а... Дурацкая история! Только под руководством такого человека, как Гага, может произойти что-то подобное! Всё! Хватит! Сколько раз я клялся не иметь с ним никаких дел и всякий раз опять попадался! Но всё, этот спуск на верёвке,— от которого, кстати, до сих пор ломит руку и шею! — этот спуск точно будет последним делом, которым я занимался вместе с Гагой!
Придя в расстройство от своей глупости и невезучести, я лёг на диван и неподвижно пролежал на нём до темноты.
Было уже совсем темно, я спал, как вдруг меня разбудили отчаянные звонки.
Потом в комнате зажглась лампа, и возле меня оказался красный, взъерошенный Гага. Его обычное хладнокровие исчезло без следа. Глаза сверкали, рука, которой он всё время поправлял причёску, дрожала.
—  Свет...  в том  окне! — тяжело дыша,  проговорил  он.
Я подскочил на диване, потом быстро оделся, и мы выбежали во двор.
Мы задрали головы, но видно было плохо. Тогда мы быстро пошли в тот конец двора, к высокой глухой стене, с той стороны закрывающей двор, — отсюда окна третьего этажа были видны хорошо.
Во всех окнах ярко горел свет, только одно окно — то! — было тёмным... Дождь капал на наши разгорячённые лица.
—  Сейчас! — прошептал Гага.
И тут, замерев, мы увидели, как в глубине той комнаты появился маленький красный, дрожащий огонёк. Но вот он, так же дрожа, стал наливаться, разрастаться. Рядом с ним, с некоторым опозданием, росли ещё два огня: жёлтый и зелёный. Вот они разгорелись очень ярко, потом стали блёкнуть, и в комнате снова стало темно. Довольно долго мы ждали, стоя у стены, и снова  в той комнате появились странные огни, не похожие ни на лампы, ни на свечи, это было что-то совсем другое! Это повторилось раз десять.
—   Надо срочно туда! — прошептал я.
Мы вбежали на чердак, вылезли на крышу. Перевязали верёвку на другую трубу, чтобы снова не оказаться в моём окне, чтобы на этот раз точно уже спуститься к загадочному окну!
—  Я спущусь! — схватился за конец верёвки Гага.
—   Нет, я! У меня уже опыт есть, а сейчас время терять нельзя!
Любой ценой мне хотелось самому проникнуть в тайну замурованной комнаты, непонятных огней!
Я быстро обвязался верёвкой и ногами вперёд слез с крыши.
От того что я слез с крыши быстро, почти спрыгнул, я стал вдруг раскачиваться взад-вперёд и никак не мог остановить это раскачивание! В окне третьего этажа, мимо которого я спускался, всё было другое, чем в прошлый раз, — значит, другое окно, значит, я спускаюсь теперь верно!
Потом я долго видел перед носом тёмную стену между этажами,  потом  под ногой  появилась впадина — то   окно!
Медленно, стараясь не качаться, я опускался и точно встал ногами на край подоконника! Быстро опустив верёвку, я ухватился пальцами за раму и стал смотреть внутрь комнаты.
В комнате сейчас был ровный тёмно-красный свет, и сначала, кроме этого света, я не видел ничего другого. Потом, прижавшись лбом к стеклу, я разглядел, что в комнате никого нет и посередине её стоит большой старинный стол, а у стола кресло с высокой спинкой.
Вдруг прямо из стены вышел человек. Он повернулся лицом к окну, и от страха я чуть было не отпустил раму: лицо его до самых глаз было скрыто чёрной повязкой!
Не заметив меня, он подошёл к столу, поставил на него медную ступку с пестиком, которую принёс с собой, потом высыпал в неё что-то из маленькой железной коробочки и стал толочь!
Что-то было в нём знакомое, но что, я не мог вспомнить. И вдруг я узнал его, даже сквозь повязку! Кочегар, тот самый, который стерёг подземный ход, оказался сейчас в этой замурованной комнате!
Мне стало страшно, я захотел быстрее слезть с окна, спуститься во двор; но от дождя подоконник стал скользким, ботинок поскользнулся, и, едва успев поднять локти перед лицом для защиты, я с грохотом и звоном стёкол ввалился в комнату.
Вернее, только наполовину, до пояса, а остальная моя часть висела над бездной. Животом я лежал на раме. Кочегар оцепенел. Кто бы он ни был, моё появление, безусловно, его потрясло! Он, наверное, решил, что в комнату влетел знаменитый «попрыгунчик»!
—  Что вы тут делаете? — от растерянности спросил  я.
Для человека, ввалившегося в окно, вопрос этот, как сразу же я понял, был довольно нахальным. К тому же я вдруг безудержно начал чихать. Я чихал, лёжа животом на подоконнике, из глаз моих текли слёзы...
—  Как что? Перец толку! — растерянно сказал кочегар.
Он показал чёрные горошины в ступке, потом для чего-то снял с лица повязку и тоже вместе со мной начал чихать. К тому оемени я разглядел уже комнату и дверь (просто она была в боковой стене и открывалась наружу, поэтому я её и не заметил), и диван, и шкаф с книгами, и тёмно-красную лампу в углу!
Ясно! Снова ошибка! Вместой той комнаты я ввалился з комнату кочегара!
К тому же я вдруг вспомнил, что за домом установлено наблюдение милиции, как раз следят за залезаниями в окна... и конечно же, меня уже успели заметить! Все ужасные последствия моего поступка мгновенно пронеслись в моём мозгу. Конечно же, никто не поверит, что я влез в чью-то комнату с чисто научными целями, конечно, все подумают, что я залез воровать! Всё пропало!
Хотя бы это чиханье не кончалось как можно дольше! Я согласен лежать на подоконнике хоть год, лишь бы события не развивались дальше!
Так зачем ты ко  мне забрался? — чихая  и  вытирая слёзы со щёк, проговорил кочегар.
—  Я не к вам... я по соседству! — чихая, проговорил я.
—   Постой-постой! — проговорил он. — Это ты вроде со своим дружком через кочегарку мою куда-то лазил?
Я кивнул.
—  А сейчас куда лезешь? — спросил он.
—  Я не к вам! — Говорить было трудно со сдавленным животом. — Я... по соседству!
—   Куда это?
—   В   соседнюю   комнату...   замурованную... — проговорил я.
—  А разве... такая есть? — удивился кочегар.
—  Ну да. Рядом с вашим окном... замурованная комната. Входа в неё ниоткуда нет. И свет в ней никогда не горит.
—  Да? Постой-ка!
Кочегар попытался втащить меня в комнату, но ничего у него не вышло: верёвка не пускала.
—   Ну а сегодня, — торча в окне, разглагольствовал я, — вдруг увидели там какой-то свет! Какие-то разноцветные огни появятся, разгорятся, потом исчезнут!
—   Разноцветные? — заинтересовался    кочегар. — Когда это было?
—  Да только что! Только что перед этим, как я к вам... упал, — сказал я.
—  Разноцветные? Да это же салют! — сказал кочегар. — Со двора его не видно, а в стёклах второго этажа он отражался.
—  Да? А почему же в остальных окнах он не отражался, только в том?
—  Потому что в остальных комнатах свет горел! — сказал он. — Только одно тёмное было — поэтому в нём салют и отражался.
«Хитрит! — подумал я. — Слишком простое объяснение, для глупеньких!»
Я поднял кепку и хотел выйти обратно в окно.
—   Постой-ка! — Кочегар схватил меня за волосы. — Ты куда?
—  Туда.
—  Нет уж! — Кочегар стал втаскивать меня в комнату. Слёзы выступили у меня на глазах.
С грохотом я свалился с подоконника на пол. Встал на ноги. Осколки с мелодичным звоном заструились с меня.
Кочегар развязал сдавливающую мой живот верёвку. Ноги у меня крупно дрожали. Я сел на старинное кресло с высокой спинкой. Кресло заскрипело.
—  Ну так вот! — зло проговорил кочегар. — Для первого раза я вам прощаю и любознательность вашу одобряю. Но только через меня действовать больше не надо. Я тут, сами понимаете, ни при чём: прохода в тёмную комнату у меня нет. Да — нет! Так что, если хотите — ищите другой путь. Только зачем? Ничего там нет, я уверен, кроме пыли одной!
Тут вдруг раздался грохот и звон, и через вторую половину окна ввалился Гага.
—  Так. Ещё один! — недовольно проговорил кочегар.
—   Вы извините уж его, — почему-то сваливая всё на меня, бойко и спокойно заговорил Гага (как будто он не свалился с небес, а вошёл в дверь), — он у нас немножечно того! Какую-то тёмную комнату придумал, которая, если и существует, никому не нужна... Он, понимаете, лунатик у нас — по ночам любит лазить по домам. Ну мне как истинному другу приходится его оберегать.
От такой клеветы я чуть не поперхнулся! Это я, оказывается, всё делаю, а «истинный друг», оказывается, оберегает меня!
Я злобно глянул на Гагу, но он незаметно мне подмигнул.
—  Так что извините! — снимая кепку, проговорил он. — Простите за беспокойство! А стёкла мы вам завтра же вставим! Мой дедушка был стекольщиком, так что не сомневайтесь!
Одной половиной лица лучезарно улыбаясь хозяину, другой отчаянно подмигивая мне, Гага, пятясь, стал выходить в коридор.
—  Извините! — я вышел за ним в коридор его собственной квартиры.
Но Гага потащил меня снова на лестницу.
—   Куда? — упираясь, спросил его я.
—  На крышу! — проговорил он.
—   Нет уж! — Я вырвался.
—   Но надо же верёвку снять, чтобы не болталась!
—  А-а! — Я обрадовался. — Верёвку! Верёвку отвязать — это можно!
Я первый побежал вверх по лестнице.
—  Ну видел там? — догоняя меня, проговорил Гага.
—  Где — там?
—   Ну там, у этого якобы кочегара. Дверь в тёмную комнату.
—   Где — дверь? — Я остановился.
—  Шкафом задвинута, — проговорил Гага. — Думал, не замечу я! Но меня не проведёшь! Так что достаём стёкла, приходим к нему якобы стёкла вставлять, а когда он на смену в кочегарку пойдёт — откроем дверь и проникнем в тёмную комнату.
—  Замечательно! — проговорил я.
На следующий день я сидел дома, рассматривал старый журнал «Нива», который я выменял у нашего одноклассника Малова на альбом марок.
Очень приятно было переворачивать старые ломкие зеленоватые страницы с каким-то нетеперешним запахом. Особенно интересна была задняя сторона журнала, где печатались разные объявления.

«75 000 употреблений. Карманный аппарат-спичечница «Электри», новость передовой техники. Действует при всякой дурной погоде и ветре. Полная гарантия за прочность. Адрес: Товарищество «Энергия», Варшава, Новолипки, дом Белостоцкого».

«Как разбогатеть? Ответ на вопрос каждый найдёт для себя в журнале «Богатство». Требуйте бесплатно программу. Москва, Домниковская, 34».

«Небывалый случай! Ввиду огромного запаса мы решили продать музыкальный ящик «Полифон» с туалетным зеркалом и с очень хорошей и приятной для слуха музыкою, играющей громко и долго красивые и весёлые песни (вальсы, марши, польки, оперы, народные песни и так далее ). Вместо 15 рублей только 3 руб. 25 коп. Адресовать: склад музыкальных инструментов, товарищество «Жозефин».

Все было необычно и чуточку смешно. Я взял другой журнал.

«Не кашляй! Мёдо-травяной мальц-экстракт. Цена за бутылку 1 рубль. Техно-химическая лаборатория, Лиговская, 123».

Так это совсем рядом — Лиговка, 123! На глухой белой стене там какие-то старинные буквы — надо разобрать! Я осторожно перевернул хрупкую страницу. Наверху были овальные портреты двух молодых людей: он в пенсне и с загнутыми усами, она — с высокой, очень сложной причёской.

«Сенсация! Сообщение о помолвке испанского короля Альфонса XII с принцессой Эной Баттенбергской. В середине января в Биарицце состоялось свидание испанского короля с молодой принцессой, которая в это время гостила у своей родственницы в её вилле «Муриско». Свидание это имело решающий характер, и теперь король Альфонс считается женихом Эны Баттенбергской. Король почти ежедневно ездил в Биарриц из Сан-Себастьяна, где находится его летняя резиденция. Поездки эти не лишены были оригинальности: для визитов к своей невесте королю ежедневно приходилось пересекать по два раза франко-испанскую границу. Ездил он на автомобиле, причём управлял им лично с большой ловкостью. Королю при этих поездках разрешалась огромная, недоступная простым смертным скорость: его автомобиль делал до 50 километров в час...»

Звонок. Я с неохотой поднялся, открыл дверь. Вошёл Гага.
—  Вперёд!
—  Подожди! Дай только журнал дочитать!
—  Давай, только быстро. Хочешь — помогу?
—  Как это, интересно, можешь ты помочь? Я закрыл журнал, осторожно положил.
—  Что... значит, в тёмную комнату пойдём?
—  Если получится, — сухо проговорил Гага.
—  А нет ли там... опасности какой-нибудь?
—  Вполне может быть, — ответил Гага ещё более равнодушно.
—  Ну ладно... Сейчас соберусь!
Я оделся почему-то по-зимнему, в пальто и в шапку, и мы пошли.
На лестничной площадке томился наш одноклассник Мас-лёкин с двумя своими взрослыми дружками — Пекой и Тохой. Они «балдели», то есть под громкую музыку магнитофона раскачивались, зажмурив глаза. Нас они не заметили, но я поглядел на них с некоторой завистью. Во, устроились! Сиди, слушай песни на непонятном языке (и хорошо, что на непонятном: не надо думать над содержанием!). Отдыхай! Балдей! И никаких тебе забот!
—  Делать людям нечего! — усмехнулся Гага.
Мы спустились, пошли по двору к Гагиной парадной.
—  Ну а как ты думаешь, что там — в тёмной комнате этой? — спросил я.
—  Я не думаю, я знаю, — ответил Гага. — Чёрная дыра.
—  Что?!
Я остановился.
—  Чёрная дыра.
—  А что это?
—  Ну, это такой разрыв в пространстве, через который можешь попасть в другое измерение, Слышал небось, что иногда люди бесследно исчезают?
—  Значит, мы тоже можем пропасть, если в эту тёмную комнату войдём!?
—  Ты сначала войди! — утешил Гага. — Вход туда, как ты знаешь, этот цербер-кочегар сторожит. Но — повод есть для захода к нему: стёкла я достал.
—  Так быстро?
—  А ты хотел  бы,  чтоб  медленно? — усмехнулся Гага.
—  Нет, ну почему же... Отлично! — бодро ответил я. Мы вошли в парадную Гаги.
—  Постой-ка! — остановил его я. — Ведь говорят, что дом наш в восемнадцатом веке был построен? При императрице Елизавете Петровне?
—  Так. Ну и что?
—  А разве могли тогда быть... другие измерения?
—  Х-х-х! — Гага   засмеялся   противным   своим   смехом, словно лопнувший мяч засипел. — Другие измерения? Конечно, не было их тогда! Ничего не было! Земля тогда плоская была, разве не знаешь!!
—  Ну ладно! За дурака-то меня не принимай! — Я обиделся.
Мы молча стали подниматься по лестнице. На площадке второго этажа тоже «балдели» ребята, сначала мне почудилось, что здесь, как-то опередив нас, оказался Маслёкин с его дружками, но нет, это были другие ребята, незнакомые, не из нашего дома, но чем-то очень похожие на Маслёкина и его друзей.
—  Делать людям  нечего! — проходя  мимо  них,  внятно и громко проговорил Гага. — Подыхают от безделья!
Один из них открыл глаз. Я обрадовался: может быть, завяжется драка? Раньше драться я не очень любил, но теперь обрадовался и оживился: побьют нас, выкинут с лестницы и можно будет не идти в тёмную комнату! Но ребята оказались не из таких!
—  А чего делать-то нам? — проговорил самый огромный из них. — Делать-то нечего ведь, сам знаешь!
—  Чего в чужой парадной-то сидите?! — резко спросил я, надеясь ещё на спасительную драку. — Своей нет?
—  А ты купил, что ли, её?! — проговорил вдруг самый маленький из гостей.
Так! Отлично!
—   Купил! Представь себе! — грубо ответил я.
Но гигант, отодвинув маленького, покорно сказал:
—  Ну хорошо. Если надо так — мы уйдём! Отовсюду уже выгнали нас, теперь вы гоните!
—  Да ладно уж! Оставайтесь! — Мне стало их жалко. Гага открыл уже дверь своей квартиры и ждал меня. Я со вздохом вошёл, и Гага захлопнул за мной дверь на лестницу.
—  Не  бойся! — проговорил  Гага. — Предков  нет  моих, в гости ушли!
Как будто бы я боялся его предков! Боялся-то я совсем другого... Гага нагнулся и осторожно поднял прислонённое к стенке оконное стекло.
—   Второе бери! — показал он. Я поднял второе стекло.
—  Где взял-то? Ведь выходной же сегодня! — спросил я.
—   Где, где!—ответил Гага. — У нас в комнате вынул, где же ещё!
—  Ну смело, ничего не скажешь! — произнёс я. — Представляю, что твои  родители  нам  устроят,  когда  вернутся!
—  Если только они достанут нас в четвёртом измерении! — усмехнулся Гага.
Я задрожал, чуть не выронил стекло.
—  Тук-тук! — бодро проговорил Гага, коснувшись пальцем двери в комнату кочегара. — Можно?! Мы к вам стёкла пришли вставлять!
Из-за двери никто не отвечал. Мне стало почему-то очень страшно.
—  Интересно! — Гага потянул дверь, она открылась.
В комнате никого не было. Посреди комнаты стоял шкаф, отодвинутый от стены. Дверь в тёмную комнату была распахнута.
Мы выскочили в коридор.
—  Та-ак! — тяжело дыша, проговорил Гага. — Сам, значит, туда ушёл. Испугался, что мы разоблачили его!
—   Как... кого мы разоблачили его? — прошептал я.
—   Как   посланника! — прошептал   Гага. — Он, видимо, человек был, но связанный с ними.
—  С кем... с ними? — проговорил я.
—   Ну, с существами? которые там!
—  А... которые там?
—  Если бы я знал, я бы не стал этому уделять столько внимания! — проговорил Гага. — Пошли!
Мы снова вошли в комнату. Как-то в ней было тревожно — из-за двери, открытой в темноту!
Мы осторожно, ступая как по льду, подошли к приоткрытой двери. Оттуда веяло холодом и какой-то неземной, абсолютной тишиной.
—   «Эники,   беники,   си,   колеса,   еники,   беники,   ба»! — быстро посчитал Гага.
Выпало на меня.
—   Ну, я пошёл! — пробормотал я.
—  Ага, — Гага кивнул.
Я переступил высокий порог... и очутился в абсолютной темноте. Я надеялся увидеть окно тёмной комнаты — впервые изнутри, а через него и наш двор, но окна никакого не было, было абсолютно темно и тихо. Постояв и послушав, как кровь шелестит в ушах, я поднял руки и осторожно двинулся вперёд. Я шёл медленно, коротким кругообразным движением нащупывая ногой пол впереди. Я двигался довольно долго—и вдруг паника охватила меня. Если бы это была обычная комната — пускай даже и тёмная, — я давно должен был упереться рукой в стену, но здесь не было никакой стены! Была бесконечная темнота и тишина! Обычно хоть что-то видишь и слышишь, а здесь не было ничего, только колотилась в голове мысль: «Ну всё! Пропал! Отсюда не возвращаются!» Потом и эта мысль, вильнув хвостиком, исчезла. Не было больше ничего...
Не знаю, сколько времени прошло, пока я пришёл в себя. Я почувствовал, что лежу, подмятая рука затекла. Я поднялся и увидел далеко-далеко светящуюся щель. С колотящимся сердцем я медленно пошёл туда... и вышел в светлую комнату, к Гаге!
—   Ну...  что  ты  так долго? —.белыми  губами   проговорил он.
Я ничего не ответил и опустился в кресло.
Потом мы вышли, потом долго вставляли стёкла в комнате кочегара, потом вышли на лестницу. Лестница была абсолютно такая же, и те же оболтусы, что удивительно, так и стояли на площадке второго этажа.
—  Ну как делишки? Что новенького? — стараясь говорить бодро, спросил их я.
—  Что может быть новенького-то?! — вздохнул громадный.
—  Батареи стали холодные! — пожаловался маленький.
—   Естественно! — многозначительно глянув на меня, проговорил Гага.
Мы спустились во двор.
—  Ну рассказывай! — прошептал Гага.

На следующий день — 3 мая — я сидел дома, никуда не выходил.
—  Батареи   буквально   ледяные! — поёжилась   мама. — Что, не топят больше уже?
—  Да, говорят, приказ вышел, больше не топить! — сказала бабушка. — И кочегар наш в отпуск уехал, говорят. Чего же топить, раз лето приходит!
За что я бабушку люблю, что всегда все здраво объяснит, успокоит! Все просто: никуда кочегар не исчез, а просто уехал. А перед этим тёмную комнату осмотрел, чтоб занять её, скажем, после отпуска! А что я дальней стены долго нащупать не мог... топографический обман — и более ничего! Ведь говорят, что в лесу человек по кругу ходит, и я по кругу ходил. Ну молодец, бабушка моя! Спокойно стало. Всегда она умеет подбодрить. И даже ругает когда, и то слушать приятно, потому что ругает она художественно: «...всё бы тебе шиманайничать да подворашничать! Не голей других ходишь!»
Музыка, а не ругань!
Помню, как поддержала бабушка меня, когда я расстроился из-за того, что нечаянно сжевал билет в баню.
Очень я люблю в баню ходить, но, когда стоял тогда в очереди, задумался й билет свой сжевал. То есть сначала трубочкой его свернул, потом стал откусывать его по кусочку, потом гляжу — только мокрый комочек у меня в руке!
Протянул его банщику при входе:
—   Вот, — говорю. Он побагровел:
—   За дурака меня, что ли, принимаешь? Суёшь мне всякую дрянь, голову морочишь! Катись, пока я в милицию тебя не сдал!
—   Но покупал же я билет! Вот — кусочек!
—  Ладно, подавись своим кусочком! — Он толкнул меня в грудь.
Расстроенный из-за него, но главным образом из-за себя, вернулся я тогда домой, сел. И постепенно всё бабушке рассказал.
—  И-и-и, милый! Не расстраивайся ты! Чего в бане хорошего — век не любила! Ты в кино лучше пойди, хорошая, говорят, картина!
—  Да я уж деньги истратил все... на банный билет... и не пустили меня.
—  А ты к женщине подойди, что на контроле стоит! Хорошая женщина, я с ней говорила вчера. Расскажи ей, что случилось с тобой, может, и пустит!
—  А вдруг не пустит?
—  А вдруг да пустит?!
Я оделся во всё лучшее, пошёл к кино и так трогательно всё рассказал контролёрше, что она пропустила меня.
—   Иди, сердешный! Молодой, а уже такой горемычный! Иди!
Так, благодаря бабушке, день поражения превратился в день первой моей победы, грусть перешла в веселье.
И благодаря ей и теперешний вечер закончился веселее, чем мог бы.

На следующий день в школе Гага был высокомерен и задумчив, ни с кем не разговаривал, даже со мной. Когда Игнатий Михайлович вызвал его, Гага так укоризненно глянул на него, так покорно, но тяжело вздохнул, что Игнатий Михайлович даже растерялся, стал ощупывать свой костюм: нет ли в  нём  какого дефекта,  не сбился ли  на  сторону  галстук?
—  Почему ты так смотришь, Смирнов? — проговорил Игнатий Михайлович. — Что-нибудь произошло?
—  Да  нет, ничего, — тихо произнёс Гага. — Вы хотите, чтобы я отвечал?
—  Да, хотелось бы, — пробормотал Игнатий Михайлович.
—   Ну хорошо, — Гага пожал плечами. — Что именно вас интересует?
—  Урок, — робко проговорил Игнатий Михайлович.
—  А-а,   урок! — проговорил   Гага. — Урока   я   не  знаю. Он сделал ударение на слове «урок», явно давая понять,
что знает зато другое, более важное.
—  Да, урок... А ты выучил что-нибудь другое?
— Да ничего я не выучил! — уже почти раздражённо проговорил Гага.
—  А почему же у тебя тогда такой многозначительный вид? — усмехнулся Игнатий Михайлович.
—  К сожалению, есть вещи, не предназначенные для непосвящённых! — проговорил Гага снисходительно.
Игнатий Михайлович, уже протянувший было руку к журналу, чтобы поставить пару, испуганно отдёрнул руку и посмотрел на Гагу.
—  Ты что, сделал какое-то открытие? — спросил Игнатий Михайлович.
—  Ну, открытие не открытие... — скромно   проговорил Гага.
—  И в какой же области... это «не открытие»? Секрет?
—  Во-первых,   секрет! — строго   выговорил   Гага. — Ну, во-вторых, эта  область в науке точно ещё не обозначена. Может быть, она слегка граничит со спелеологией, может быть, весьма относительно, с географией. Наверняка с астрономией. Возможно, математические парадоксы там тоже присутствуют! — словно сжалившись наконец над математиком Игнатием Михайловичем, добавил Гага.
—  А с физкультурой связано?! — пробасил наш двоечник Маслёкин.
—   Без физкультуры открытия бы не произошло, — глянув в сторону Маслёкина, ответил Гага.
—  Ну, ты просто какой-то Леонардо да Винчи! — проговорил Игнатий Михайлович.
Может быть, и я заодно с тобой в историю попаду? Как учитель, не раскусивший вовремя гения и отвлекающий его от великих открытий приготовлением каких-то уроков?
—   Вашей вины тут нет! — скромно проговорил Гага. — Вы же не можете всех видеть насквозь! У нас вон ведь сколько учеников, каждого вы не можете понять, это ясно!
—  Ну  спасибо,  успокоил! — сказал   Игнатий  Михайлович. — Тогда я, быть может, всё-таки поставлю тебе двойку?
—  Разумеется! — проговорил Гага. — Думаю, это ваше право. Даже обязанность! — строго добавил он.
—   Ну хорошо, — Игнатий Михайлович вывел в журнале двойку.
Прозвенел звонок.
На перемене Гага держал себя как король в изгнании — скромно, но с достоинством.
—  Не будем осуждать недальновидных людей, — снисходительно говорил он. — Откуда же догадаться Игнатию Михайловичу (Гага держался настолько солидно, что даже называл Игнатия Михайловича по имени-отчеству, а не просто Иг, как все мы), с открытием какого масштаба он имеет дело?
—   Вообще, зачем ты развыступался-то? — с досадой проговорил я, но нас уже окружили одноклассники.
—  Ну, может быть, нам-то ты скажешь, что вы открыли?— спросил Боря Долгов, наш классный вундеркинд и отличник, чья слава, после выступления Гаги, явно зашаталась.
—  В учебниках про это нет, — усмехнулся Гага. — А тебя ведь интересует лишь то, что написано в учебниках?
—  Ну почему же? — обиделся Долгов. — Мы на каникулах с отцом знаешь какое путешествие совершили? Ни в одном учебнике про такое не прочтёшь и даже, я думаю, ни в одной книге!
—  Да что интересного можно открыть в наши-то дни? — пробасил Маслёкин.
—  Значит, ничто не интересует тебя? — спросил Гага.
—   Почему же, ничего? — проговорил Маслёкин. — Джинсы интересуют, как у Пеки, кассетный магнитофон, как у Тохи. Если исправлюсь — батя обещал.
—  Но где же вы... открытие-то своё сделали? — продолжал цепляться умный Долгов. — Ведь вы вроде не уезжали никуда, тут были... значит, какой-то близкий предмет? Помню, мне отец говорил, что дом наш ещё при Елизавете Петровне построен, в восемнадцатом веке. Видимо, что-то связанное с историей нашего дома?
Мы вздрогнули. Не зря Долгов отличник — здорово сечёт!
—  Да   что   интересного-то   могло   быть   в   ту   глухомань? — усмехнулся  сверхумный  Маслёкин. — Джинсов   не было тогда приличных. «Кассетников» тоже. Рок-ансамблей и тех не было. Не пойму, чем нормальные парни занимались тогда?
—   Видимо, со скуки умирали! — усмехнулся Долгов.

—  Ну и что же мы, по-твоему, открыли с тобой? — по пути из школы домой спрашивал я у Гаги.
—  Другое измерение, только и всего, — ответил Гага.
—  Ну и что это даёт?
—  Да   так,   ничего   особенного, — усмехнулся   Гага. — Просто самая дальняя галактика, которую еле-еле в радиотелескоп мы различаем, по этому, четвёртому измерению... свободно может в этой комнате оказаться!
—   Но... как же так?
—  Здравый смысл тут бессилен! — проговорил  Гага. — И прошу тебя, о здравом смысле забудь, если хоть частично хочешь вообразить, открытие какого масштаба сделали мы с тобой!
—  Что-то я устал сегодня! — проговорил я. — Пойду, прилягу немного. Салют!                                         .

На следующий день в школе был медицинский осмотр. Сначала в кабинет пошли девочки, потом мы. Раздевшись до пояса, мы, чтобы согреться, боролись друг с другом. Во-первых, все были рады, что отменили урок, а во-вторых, всё-таки медосмотр — все мы немножко волновались. В алфавитном порядке мы подходили к столу. Кроме нашей школьной медсестры Варвары нас осматривали ещё две врачихи из поликлиники.
— Молодец! Сутулиться перестал! — сказала мне Варвара. — Зарядку делаешь?
Я что-то такого не помнил, чтобы я начал заниматься зарядкой, но на всякий случай громко ответил:
—  А как же!
Настроение, повторяю, было очень бодрое, возбуждённое.
Потом незнакомая врачиха, достав из чистой баночки палочку от эскимо, открыла мне этой палочкой рот, посмотрела в горло, потом глянула в мою медицинскую карточку, потом — с удивлением — снова в горло.
—  У вас тут написано: «Миндалины рыхлые», — повернулась она к Варваре. — С чего вы это взяли?
Варвара заглянула мне в рот.
—   Но ведь были же рыхлые, совсем недавно! — растерянно проговорила она.
—  И  по-вашему, — строго  проговорила   врачиха, — они могли, — она посмотрела в карточку, — за два месяца таким коренным образом перемениться? Вы когда в последний раз были на курсах усовершенствования?
—  Я? В позапрошлом году, — Варвара замигала ресницами, упирающимися в очки.
—  Это чувствуется! — проговорила врачиха.
Варвара ещё сильней заморгала. Мне стало жалко её, — она была хоть и слегка бестолковая, но очень добрая. По первой же твоей просьбе отпускала беспрекословно с уроков... при этом смущённо смотрела в сторону, словно не ты её обманываешь, а она тебя!
—  Это я сам, — сказал я врачихе, — свои миндалины закалил. Решил закалить их — и закалил. Хожу всё время с открытым ртом.
—  Не говори глупостей! — строго произнесла врачиха и долго что-то писала в мою медицинскую карточку.
Потом она поставила меня к измерителю роста, стукнула «ползунком» по макушке, измерила рост, потом кивком направила меня к следующей врачихе.
Вторая врачиха была совсем молодая, казалось, она ещё и не кончила школу. Перед ней в подставке с дырочками торчали пробирки и трубочки — она брала кровь. Каждый, подходя к ней, пытался что-нибудь отмочить, дабы показать, что он ничего не боится.
—  Ой, комарик укусил! — сморщившись, завопил Маслё-кин, когда она уколола ему палец.
—  Не ёрзай! — сказала она ему, но всё равно чувствовалось, что она не такая суровая, как первая.
Прижимая ватку к пальцу, Маслёкин отошёл.
—  Мосолов! — поглядев в список, выговорила она, совершив ту же ошибку, что и многие, сделав ударение на втором слоге, а не на третьем. Фамилия вроде бы простая, но все почему-то её коверкают.
—   Видимо, это я!
—  Садись.
Она ткнула в палец перышком, но боли я почему-то почти не почувствовал. Честно говоря, почему-то ничего не почувствовал, даже прикосновения.
—  Молодец, малыш! — глядя на меня, одобрительно сказала она.
Потом приставила к пальцу трубочку и, втянув щёки, стала набирать, как обычно, кровь, но уровень в трубочке не поднимался.
—  Что такое? — озадаченно проговорила она, поднесла трубочку к глазам, посмотрела.
—  Вера! Возьми себя в руки! — строго сказала ей первая врачиха.
Вера взяла вторую трубочку, приставила к моему пальцу. Уровень наконец начал подниматься. Обычно в пальце при этом поднимается тепло, становится даже горячо, но в этот раз почему-то я ничего такого не чувствовал.
Вера наконец оторвала трубочку, поднесла к глазам.
—  Что  такое? — вдруг сделавшись совершенно белой, пробормотала она.
Я, вскочив, схватил её за плечи, иначе бы она, наверное, упала со стула. Неужели она так боится вида крови? Зачем же тогда занимается этой работой?
—  Виктория Фёдоровна... посмотрите... что это? — протягивая трубочку к первой врачихе, проговорила она.
Виктория Фёдоровна посмотрела трубочку, потом, оцепенев, долго глядела на меня.
—  Ну...   и   чего   там   нарисовано? — стараясь   говорить бодро, поинтересовался я.
Я взял из её застывших рук мою кровь, посмотрел. На вид была обычная кровь, только немножко другого цвета, чем обычно, какая-то слегка желтоватая.
—  Ну что? Мне на пенсию пора? — по-прежнему весело спрашивал я, ещё и подмигивая при этом Маслёкину, но душа моя, честно говоря, похолодела.
—  Ну-ка  покажи! — рядом  появился   Гага,  протянул  к трубочке руку.
—   Ни в коем случае! — выкрикнула вдруг Виктория Фёдоровна и, выхватив у меня трубочку, сунула в сумку.
—   Всё абсолютно нормально! — сверкая очками, заговорила она. — Просто у ребёнка... несколько необычная... группа крови.
—  А... какая? — растерянно спросил у неё я.
—  А... какая у тебя раньше была? — спросила она.
—  Н-не знаю. Первая, кажется...
—  Вот видишь, ты сам не знаешь! — строго проговорила она. Потом выписала мне какую-то бумажку на бланке, протянула: — Вот. Сходишь на исследование в поликлинику.   Ничего   страшного.   Может   быть,   просто   неизученный феномен.
—  А когда идти? — спросил я.
—  Завтра, с самого утра.
—  А уроки?
—  Уроки... можешь пропустить.
—   Ну повезло тебе, феномен! — пробасил Маслёкин. Все засмеялись, но смех оборвался как-то быстро.  Все смотрели на меня как-то настороженно, изучающе. Да и у меня самого, хоть я и смеялся вместе со всеми, настроение было отнюдь не весёлое.

—  А меня в поликлинику посылают на обследование! — небрежно, с набитым ртом проговорил я во время ужина.
— Почему это? — побледнев, почти как та врачиха, спросила мама.
—   Какая-то кровь у меня не такая оказалась, — небрежно сказал я.
Родители молча переглядывались.
—   Ну и что теперь будет? — спросил отец.
—  Ничего! — сказал я. — Чувствую-то я себя нормально! Изучат. Потом, глядишь, на какую-нибудь всемирную медицинскую конференцию пошлют. Прославлюсь!
—  Не надо нам такой славы! — все ещё бледная, проговорила мать.
—  Ничего! — бодро проговорила бабушка. — У нас в деревне тоже жил один мужик. Ну, мужик и мужик. Похуже даже, чем остальные. А потом оказалось — целых два сердца у него. И ничего! Прожил жизнь не хуже других.
Честно говоря, я обрадовался рассказу бабушки. Кто, собственно, сказал, что у всех людей всё одинаково должно быть? Феномены, они ведь тоже нужны!

Прохладным утром, освобождённый на этот день от школы, пришёл я в поликлинику. На высоком крыльце стоял Гага.
—  Тебя что, тоже направили? — обрадовавшись ему, сказал я.
—  Я сам себя направил! — строго проговорил он. Первым делом я пошёл на рентген.
Гага был чем-то расстроен, мрачно вздыхал.
—  Ничего! — бодро сказал ему я. — Разберёмся с этой ерундой, снова в тёмную комнату пойдём!
—  Хватит! Сходили уже! — произнёс вдруг Гага трагически.
—  Что  значит  «сходили»? — весело  подколол  его я.— Пока что только я один и сходил.
—   Вот это и чувствуется... что ты сходил! — проговорил Гага.
—   Как... чувствуется?
—  А вот как! — Гага кивнул рукой на дверь рентгеновского кабинета.
—  Так ты думаешь... вся эта ерунда... с тёмной комнатой связана? — испугался я.
Гага мрачно кивнул.
—  А как? — спросил его я.
—  Этого я пока ещё не знаю, — ответил Гага.
Тут дверь кабинета открылась, оттуда вышла группа девочек, и тут же над дверью вспыхнула лампочка.
—   Ну... я пойду тогда?
—   Ну... счастливо тебе, — взволнованно проговорил Гага. Войдя туда, я разделся по пояс, зябко поёжился. Врач в клеёнчатом переднике подвинтил к моей груди холодную раму. Я вздрогнул.
—  Так... вдохнуть! — скомандовал он.
Вдохнув, я долго стоял, зажатый в аппарат, ждал, когда же он разрешит мне выдохнуть, но он, словно чем-то ошеломлённый, молчал.
Наконец не выдержав, я шумно выдохнул:
—  Фу-у!.. Что, снова вдохнуть?
Врач молчал. Потом снял трубку, набрал две цифры.
—  Механик пусть ко мне зайдёт, — проговорил он.
—  Что, короткое замыкание я вам устроил? — стараясь говорить весело, спросил я.
Но врач странно смотрел на меня и ничего не говорил.
—  За  снимками  когда   приходить? — я  снова  услышал свой голос в зловещей тишине кабинета.
—  За снимками? — встрепенувшись, проговорил врач. — За снимками... не приходи! Снимки мы сами в твою школу пришлём.
—   Можно мне идти?
—  Ступай! — проговорил врач.
—   Рентгеновскую  установку,   кажется,   им   испортил, — криво усмехаясь, проговорил я, выходя.
Гага не улыбнулся в ответ.
—  Что же произошло? — уже на улице отрывисто заговорил он. — Ты... когда в тёмной комнате был... не вырубался? Я имею в виду... всё помнишь?.. Сознание, хоть на самое короткое время, не терял?
—  А что?.. Вроде было что-то похожее, — пробормотал я.
—  Тут они что-то и сделали с тобой.
—   Кто — они?
—  Хихамары.
—  Кто?!
—  Хихамары. Так я условно обитателей тёмной комнаты зову, — сказал Гага.
Вечером все куда-то ушли. Я оказался дома один, долго неподвижно сидел, глядя на освещенную вечерним солнцем стену двора и почему-то боясь пошевелиться, старался почувствовать: я это или уже не я, как утверждает Гага и как подтверждает рентген?
«Да нет, — с облегчением понял я, — ничего не изменилось: я абсолютно такой же, как раньше. Так же боюсь подойти к Ирке Роговой и хоть что-нибудь сказать ей, как-то начать с ней разговор: два года как вижу её и всё боюсь.
Так же подробно, как и раньше, помню всё, что со мной было в жизни — даже в полтора года! — ясно ощущаю, словно это было вчера, как я иду, качаясь на слабых ногах, подгоняемый шароварами, как парусами. В руке у меня стульчик с шишечками наверху, с этим стульчиком я тогда не расставался. В другой моей руке бутылочка с соской, когда я сажусь на стульчик и беру соску зубами, резина громко скрипит.
Ясно слышу, как будто это было вчера. Кто другой, кроме меня, может знать про меня такое? Ясно, что я — это по-прежнему я! Всё нормально».
Я разделся и лёг.

Мне приснилось сначала, что я сплю где-то под землёй. Ничего не было видно, но чувствовалось, что сверху нависает какая-то огромная тяжесть. Потом я увидел впереди какой-то тусклый свет, долго шёл туда, шаря руками в пустоте.
«Ясно! — сумел я подумать, не просыпаясь. — Сон, навеянный посещением тёмной комнаты!»
Я даже усмехнулся во сне — в общем, как мог, боролся с этим страшным сном, но он не кончался. Я подошёл к какой-то загородке — такую ставят, когда что-нибудь роют. Над загородкой горел тусклый, зарешеченный фонарь.
Щупая руками доски, я обошёл загородку и вышел на край тускло освещенного тоннеля метро.
«Ну вот! — успокаивая себя, подумал я. — Обыкновенное метро! Всё просто!»
Как будто находиться ночью в пустом или заброшенном метро было так уж обыкновенно!
С колотящимся сердцем я стоял над обрывом. Потом вдруг справа из тоннеля потянул сырой, пахнущий керосином ветерок — такой начинается всегда, когда к станции подходит поезд. Лучистый, похожий на ежа свет быстро приближался— и мимо меня с воем промчалась платформа с прожектором. За прожектором стояло чёрное, поворачивающееся кресло, и в нём, скрестив руки на груди, очень прямо сидел человек в белом костюме и чёрйых очках. Кресло со скрипом повернулось, человек внимательно посмотрел на меня, и платформа промчалась.
— ...Ничего себе! — Вытирая пот, я сел на тахте. — Ничего себе сны стали сниться!
Потом я вышел на кухню, попил воды из крана, посидел и немного успокоился.
Заодно я вспомнил, что страшные сны бывали ведь и раньше, но только я утром, увидев солнце, сразу же забывал эти сны. И наверное, зря: жизнь ведь гораздо беднее, если забывать  всё  страшное  и  помнить только  всё  не  страшное.
Потом я снова лёг и увидел сон, который видел уже далеко не впервые, но только каждое утро забывал. Я лежу, засыпанный горячим колючим песком, ощущая тяжесть. Я усиленно напрягаю мозг, стараясь послать сигнал своим конечностям, чтобы проверить, могут ли они шевелиться. И с ужасом ощущаю, что конечностей, абсолютно одинаковых, у меня много! Не похожие ни на руки, ни на ноги, они извивались вдоль всего моего узкого длинного тела и пропихивали меня вперёд. Песок вслед за мной с шорохом осыпался.
Потом я проснулся, открыл глаза, но сон помнился ясно, не исчезал. Родители переговаривались о чём-то, собирались на работу, потом ушли, а я всё сидел на тахте неподвижно с носком в руках.
Что это видел я?
Прошлое? Или будущее?
Говорят, что мы прошли длинный путь развития, прежде чем стали людьми. Но одно дело — слышать об этом краем уха и совсем другое — вдруг почувствовать это в себе!

Я встал, быстро подошёл к окну и с ликованием увидел знакомую, родную картину: в небо поднимались два белых дыма из длинных труб, на одном дыму шевелилась чёрная подвижная тень другого.
Я быстро оделся, вышел во двор. Один угол двора был косо освещен солнцем, и в этом горячем углу стоял стул с мотком шерсти на нём. С пустой и тихой улицы вдруг донеслось громкое бряканье: кто-то пнул на ходу пустую гуталинную банку.
Я вздохнул чистый прохладный воздух и вошёл в парадную к Гаге.
—  Так. Для начала неплохо! — важно проговорил Гага. Он сидел в майке и трусах на кухне, но говорил так важно, словно сидел в президиуме какого-то заседания. — Несомненный успех!
—   В чём? — робко спросил его я.
—   В нашем деле. Несомненно одно: через тёмную комнату, а если прямо говорить, через чёрную дыру, установлен важный контакт. Но неизвестно пока: или с другой галактикой, или с другим временем! Трудно переоценить важность этого события!
Мы молча и торжественно стояли посреди кухни. Наверное, это было смешно, как мы стояли на кухне среди столов, над которыми свисали половники и дуршлаги.
—   По-прежнему никому ни слова... а то дыра может захлопнуться! — проговорил Гага.
«Хоть бы она захлопнулась! — мысленно взмолился я. — Как спокойно я жил до этого! Никаких тревог. А тут, того гляди, провалишься на миллиард лет или, ещё похуже, на миллиард световых лет! Бр-р!» Но вслух я этого не сказал.
— Главное, не подавать виду, как будто что-то случилось! — говорил Гага. — Так же скромно ходим в школу, делаем уроки!
—  Точно! — сказал я.
—   В тёмную комнату пока не ходим. «Отлично!» — подумал я.
—   Ведём себя как ни в чем не бывало. «Прекрасно, — подумал я. — Самое приятное, что может сейчас быть, — это вести себя как ни в чем не бывало!»

Но на первой же перемене Гага отвёл меня в сторону.
—  Я понял: они в тебе аппаратуру установили!
—   ...Какую аппаратуру?!
—  Свою! Забыл, что ли, медосмотр, как все врачи вылупились на тебя? Видно, у тебя всё нутро теперь железное! А может, из молибдена или из ещё неизвестного нам металла!
—   Ну спасибо! — ответил я. — А зачем они установили-то её?
—  Ну, ты теперь... вроде лунохода для них. Твоими глазами их цивилизация смотрит на нашу планету!
—  Ну, моими глазами много не увидишь! — Я ещё пытался шутить. — Я ведь и не хожу никуда! Из школы — домой, из дома — в школу.
—   Видно, чем-то понравились им твои глаза! — многозначительно проговорил Гага. — Если они из миллиардов людей тебя выбрали!

Новое дело! Другая цивилизация смотрит моими глазами на наш мир! Я вышел на школьный двор... Ну что я могу им показать? В углу темнели ржавые гаражи, блестели отполированные скамьи.
Было уже тепло. Белая пушинка по широкой спирали поднималась вверх. Другая пушинка, перебирая лапками, как сороконожка, бежала по луже. Скрипя перьями, у самой лужи притормозил голубь, долго нерешительно переступал на краю, потом вдруг, решившись, перешёл её и начал печатать мокрые крестики.
«Ну что же... за одну минуту увидено немало!» — с какой-то гордостью подумал вдруг я.

После уроков я пошёл по городу. Я усмехался, думая о своём «назначении»! Конечно же, другой галактике нечего больше делать, кроме как моими глазами наблюдать наш мир!
Да и чего особенного тут наблюдать?!
Я огляделся.
На серых сухих холмиках росли растрёпанные жёлтые одуванчики. Я сорвал один, долго внимательно смотрел на него, потом для большей подробности сломал тонкую волокнистую трубочку стебля, посмотрел на выступивший по окружности белый сок, попробовал — горький... Что ещё? Отпечатал на ладони белый кружок, который тут же начал чернеть.
За скамейками росли лопухи. Я присел, чтобы разглядеть их внимательней. Стебель снизу тёмно-бордовый, кверху, к листу светлеет. Лист снизу пушистый, сомнёшь его в кулаке — он обиженно распрямляется... что ещё?
«А вдруг, — подумал испуганно я, — они (кто «они»?) решат, что вся растительность нашей планеты состоит из одуванчиков да лопухов, не увидят ни пальм, ни гигантских кактусов? Ну что ж, сами виноваты, выбрали для считывания информации такого оболтуса, как я!.. Но что же делать? В Африку я в ближайшее время не собираюсь. Идея! — Я даже подпрыгнул. — Поеду в Ботанический сад! Давно там не был... Заодно и сам посмотрю».
Я вышел на станции метро «Петроградская», завернул за неё, пошёл по тихой улице по асфальту. Такой чистый асфальт бывает только весной.
Я купил два билета: в парк и в оранжерею — вошёл за ограду.
До начала экскурсии в оранжерее я ходил по тропинкам парка. Сколько деревьев, кустов, цветов, о которых я не слышал, или слышал, но забыл, или ни разу не видел!
Даже названия у них были замечательные, не говоря уже о цвете прутьев, о форме листьев, — ни один лист не повторяется!
ЧУБУШНИК! ЧЕПЫЖНИК! Они росли рядом, очевидно, из-за сходства названий, хоть друг на друга не походили.
БАГУЛЬНИК. БУЗУЛЬНИК.
ТУЯ. (Видел ли я когда-нибудь ее?)
ПИНИЯ. (Вот она какая!)
Потом я вошёл в оранжерею — там было душно и влажно.
«Вот так, значит, в тропиках!» — подумал я (и передал информацию).
Оранжереи были высокие, старинные, с витыми железными креслами, стоящими в зарослях. Я, задыхаясь от возбуждения, носился от одного потрясающего растения к другому, переспрашивая экскурсовода, если не успевал услышать, что он сказал.
Папоротники — самые древние растения на земле. Сначала шарик, потом он раскрывается, пальцы поднимаются всё выше, и наконец вся «ладонь» папоротника развернута!
Папоротниковые леса встречаются только на Борнео. (Надо съездить!)
ЭПИФИДИИ!.. Олений рог! Присасывается основанием к другому растению, отмирающие нижние листья служат почвой и удобрением!  (Умно!)
Сухие, пожелтевшие и скрученные на кончиках вееры пальм! Туловище пальмы покрыто ярко-рыжими волосами, словно там неподвижно сидит мартышка.  (Забавно.)
ФИНИКОВАЯ ПАЛЬМА. Финик — самая калорийная еда. (Питаюсь только финиками — решено!)
ХЛЕБНОЕ ДЕРЕВО... (Хорошая штука!)
МОЛОЧАЙ — мясистая ядовитая путаница толстых зелёных прутьев. Используется для оград. Хранит влагу в виде белого сока, — там, где они растут, по девять месяцев не бывает дождей.
СЛОНОВЫЙ КАКТУС — листья толщиной с доску!
ОПУНЦИЯ!  (Одно название чего стоит!)
ФИКУС — с листьями в виде бокалов.  (Остроумно.)
АГАВА. (Бутылка!)
ХИННОЕ ДЕРЕВО. (Бр-р!)
ТАКСИ КАРА — дерево-артиллерист! Стреляет своими плодами на гигантские расстояния!  (Ложись!)
Мелкими красивыми листьями покрывает камни ВЕНЕРИН ВОЛОС... растёт только в брызгах водопадов... (Неплохо устроился!)
ШОКОЛАДНОЕ ДЕРЕВО — ярко-жёлтые плоды.
АНЧАР.
БАНЬЯНА — одно дерево может занимать гектар.
ГЕВЕЯ-КАУЧУКОНОС...  (Понимаю!)
Бамбук, банан — это так, мелочь, считается травой.
Тут ко мне привязалась оса — я спрятался от неё в зарослях лиан.
Потом я как-то отстал от экскурсии. Внимание моё привлекла маленькая дверь с манящей надписью: «Посторонним вход воспрещён!» Я вошёл туда. Оранжерея была низкая, душная, с ржавыми потёками на наклонных стёклах. Где-то вдалеке дребезжало радио. На железной кровати, развалившись, как человек, закинув ноги на спинку, спал кот.
Через эту оранжерею я вышел на улицу.
Но и на улице была уже жара, как в оранжерее. На раскрытом окне первого этажа у ржавого подоконника лежали подушки.
Я достал из кармана монеты, направился к автомату газированной воды. Трёхкопеечная монета выскользнула из злажных пальцев, покатилась по кругу, собираясь, видимо, соскочить с тротуара. Я быстро наступил на неё — и она вдруг воткнулась ребром в мягкий асфальт. Я радостно захохотал. Колоссально! Никогда раньше не случалось такого!
И вдруг понял я: и наша жизнь старается, чтобы показать себя интересной, необычной, весёлой, чтобы понравиться другой цивилизации  (через меня).
— Ну и дела развернулись!  Ну и дела! — бормотал  я.
Чтобы передохнуть, я ушёл с солнцепека в холодную мраморную парадную. Там было прохладно, тихо, перед глазами в темноте поплыли кольца, похожие на полупрозрачные срезы лука.

Уже лёжа в кровати, я не спал, а всё думал: что ещё можно показать другой цивилизации про нашу жизнь? Воспоминания! Они ведь тоже годятся?
Я начал вспоминать, как мы прошлым летом ездили с мамой на юг. Я вспомнил, как поезд долго стоял в поле у светофора и вдруг машинист, потеряв терпение, выскочил, выхватил у крестьянина косу и начал косить.
Интересно, они — из тёмной комнаты — улыбаются сейчас так же, как я?
Выплыла ещё одна южная картинка. Я сижу, расставив ноги, на каменистом покатом берегу, выгребаю из-под себя сероватые круглые камни, они со стуком катятся вниз. Сначала выгребаются только сухие (на ладонях от них остаётся налёт мела), потом идут камни мокрые, тёмные. Среди них всё чаще появляются полупрозрачные сороконожки-мокрицы, упрыгивающие вдруг куда-то мощным прыжком...

На следующий день было воскресенье. Устав вспоминать, что я знаю ещё, я раскрыл старый журнал «Нива»... Пусть поработает за меня, а они пусть посмотрят, какая жизнь тут была раньше, до меня...
Печальная картина: «Дуэль».
Посреди какого-то амбара стоит раздетый по пояс брюнет с усиками, вытирая кровь со шпаги, а второй дуэлянт, откинув голову, лежит на руках друзей.
Картина: «Отбор жемчуга».
Скорбная, бедно одетая красавица перебирает изящными пальцами жемчуг в корытце, а над ней стоит страшная старуха и грозно смотрит.
Перевернул сухую страницу.

«Краска для волос «Прима-Индиан»! Быстро, прочно и натурально окрашивает волосы в чёрный, тёмно-русый и русый цвета».

Да ну!
Я отбросил журнал. Журнал этот хихамары, я думаю, могли прекрасно найти и посмотреть без меня... Но они почему-то связались со мной, им нужно зачем-то знать, что знаю именно я... а что я знаю такого, чего не знает никто?!
Я вспомнил вдруг, как года в полтора я ходил по двору на качающихся ногах, шаровары подгоняли меня, раздуваясь, как паруса. В руке я нёс стульчик с круглыми шишечками над спинкой, в другой руке бутылочку с соской и сладким чаем. Примерно за полчаса я добирался до угла двора, освещенного солнцем, ставил прочно стульчик, садился и, закинув голову, пил чай.
Вот... это помню, наверное, только я, но важно ли это?
Потом я вдруг вспомнил совсем недавнее, и снова, как и тогда, обида колыхнулась во мне.
Был адский холод — тридцать два градуса. Я шёл мимо школы, и пар, естественно, валил изо рта. Наш завуч Зоя Александровна увидела этот пар и решила почему-то, что это дым!
Помдю, меня вызвали на педсовет и долго требовали, чтобы я бросил курить. В конце концов пришлось дать такое обещание — хотя я в жизни до этого не курил!
Осталась обида и вспомнилась сейчас.
Сперва я хотел остановиться: зачем хихамарам знать, что не всё у нас так уж радостно? А потом махнул рукой: пусть знают всё, что я знаю.
На кухню, где я сидел в одиночестве, вошёл отец. Шутливо сморщившись, как это он любил делать, он посмотрел на меня, потом сел рядом со мной.
— Чего ты тут пришипился, а? — улыбаясь, проговорил он.
Я вспомнил тут, что слово «пришипился», в смысле «притаился», говорят почему-то только в нашей семье. Когда я однажды употребил это слово в школе, все долго хохотали и не могли успокоиться. Было и ещё несколько слов, которые я слыхал только дома. Например: «чувяки», «наничку» (в смысле «наизнанку»). Наученный горьким опытом, я этих слов почти уже не употреблял и почти забыл. Скоро вырасту взрослый и вообще их забуду — и значит, что-то, присущее только нашей семье, исчезнет навсегда.
—  Пап, а откуда мы приехали? — спросил я.
—  А ты что, забыл, что ли? — обрадовавшись, что можно поговорить   (последнее  время  мы всё молчали),  заговорил отец. — Из Казани мы приехали, когда тебе года ещё не было! Совсем не помнишь ничего про Казань?
Что-то я помнил, смутно... как в плетёной коляске на полозьях еду с горы. Тёмное небо, белый снег. Было это со мной или причудилось? Уже не отличишь! Сами пренебрежительно относимся к своим воспоминаниям, к своей жизни, а потом ещё жалуемся, что нам скучно!
—  А я рассказывал тебе, как я в молодости головой стекло разбил? — весело спросил отец.
—  Нет! Не рассказывал! — сказал я.
—  Однажды, это до тебя ещё, мы в Алма-Ате жили, пошёл я на почту посылку получать. Сунулся я в окошко, протянул квитанцию. Почтальонша говорит мне: «Сюда пройдите», — я пошёл вдоль барьера. Она остановилась вдруг, стала посылки разбирать. А я решил почему-то, что и здесь окошко, сунулся, вдруг слышу — звон.
Мы с-отцом захохотали. Вот, оказывается, как. И такой факт из отцовской биографии мог бы бесследно исчезнуть, не поговори мы сейчас! И как многое, если подумать, исчезает, а ведь жизнь каждого человека неповторима!
—  А... войну ты помнишь? — спросил я.
—   Крайне смутно, — улыбнулся отец. — Ведь я же за год до войны родился.
—  И что, был когда-то таким же, как я?
—  Даже меньше! — улыбнулся отец. — Во всяком случае, когда война шла, гораздо моложе был, чем ты сейчас!
—   Ну и помнишь что-нибудь?
—  Одну только картинку. На площади пушка стреляет с высоко задранным дулом — и мы, ребята, тут же сидим, на скамейке. Как командир руку поднимет — мы смеёмся и уши ладонями закрываем, чтобы не оглохнуть. Вот это помню, а больше ничего.
—  Но как же вы рядом с орудием сидели? Ведь если бы противник ударил, от вас бы кусочки полетели.
—   Вот этого не знаю, — сказал отец. — Что сидели — это я помню, а как и почему — не скажу.
Мы помолчали. Вошла мать.
—  Чего это вы тут пришипились в темноте? — спросила она.
—  Да так... вспоминаем тут жизнь, — сказал отец. — Свет не зажигай, пусть так.
—  И   ты   жизнь   вспоминаешь? — улыбаясь,   спросила мама. Рука её опустилась мне на голову.
—  Ага. И я.
—   И есть что вспоминать?
—  Ага.
Я любил, когда мы так сидели в темноте и вспоминали, но мы не делали этого почему-то уже давно, года четыре или пять, я почему-то стал стесняться рассказывать что-либо родителям.
—  А я рассказывала тебе, как мы с отцом чуть не угорели однажды? — спросила мать.
—   Нет, не рассказывала! А когда это было?
—  Давно, когда тебя не было ещё!
—  А где же я был тогда?
—  Вот это неизвестно... Нигде! — улыбнулся отец.
—  Так вот, — вспомнив о своём, заговорила мама. — Лет по двадцать было нам тогда, работали мы на селекционной станции, обогревались печкой. И вот однажды проснулась я, чувствую — задыхаюсь. Поднялась и сознание потеряла!
—  Ну... и как же вы?
—  Ну, тут и я проснулся! Мог бы и не проснуться, между прочим! — сказал отец. — Встал и тут же упал. Только мой длинный рост нас спас: палая, я головой окошко разбил! Морозный воздух пошёл, как-то мы отдышались. Выползли потом на крыльцо и остаток ночи там просидели.
—  Холодно было?
—  Да... холодновато. Но в дом возвращаться страшно было. Так и сидели, дрожа, до утра! —отец засмеялся.
—  Да-а! — сказал я отцу. — Мастер ты, головой стёкла бить!
—  Ну! — отец  гордо  выпятил  грудь.—Мастер  спорта!
А если б не разбил я стекло тогда... глядишь — и тебя бы на свете не было!
Потрясённый этой простой мыслью, я молчал.
—  Да брось ты на ночь глядя ужасы рассказывать! — улыбнулась мать.
Меня подмывало рассказать им всё: о тёмной комнате, о страшных снах, о той нагрузке, что легла на меня. Мы молчали. Раздался звонок. Отец открыл.
—  Дружок твой к тебе пришёл! — проговорил отец, и они с матерью ушли.
Ну как ты? — шёпотом спросил меня Гага.
—  Тяжело, честно говоря, — признался я. — Если действительно целая галактика на меня смотрит, то тяжело!
—   А почему ты решил, что целая галактика? — проговорил Гага. — Может, один всего, такой же малохольный, вроде тебя? Грустно ему стало, он и связался с тобой!
—  Один, говоришь? — я помолчал. — А может, ни одного? Может, это всё придумали мы? Обычная комната, ничего в ней нет! Страшные сны и раньше мне снились, — вспомнил я... — Врачей на осмотрах и прежде я удивлял... Может, и нет ничего такого, всё мы придумали?
—   ...Испугался!      проговорил Гага. — Так я и знал, что ты испугаешься.
—  Чего пугаться-то? — разозлился я. — Чего нет?
Ах,   так? — Гага   обиженно   поднялся. — Ну   пошли тогда туда... в тёмную комнату! Я вздрогнул.
—  Нет! Ни за что! Если хочешь — иди, а с меня хватит. Я уже достаточно хлебнул с этой комнатой! Всё!
—  Значит, возвращаемся к убеждению, что всё обычно и неинтересно?      усмехнулся Гага.
—  Да! — сказал я. — Лучше уж спокойно и неинтересно, чем в напряжении таком, как я живу!
—   Ну хорошо. Спокойной тебе ночи тогда! — иронически проговорил Гага и ушёл.

Но как, видимо, Гага и хотел, ночь эта получилась не очень спокойная.
Почти сразу же мне приснился сон: я стою с протянутыми вперёд руками в полной темноте и Гагин голос (его самого не видно) тихо бубнит мне на ухо, что вот он получил новую квартиру, но окон в ней пока нет и света — тоже.
—  Пока можно только потрогать её руками... хочешь? — говорит Гага. — Пошли!
Двигая руками перед собой, я иду по этой комнате, которая оказывается вдруг бескрайней, бесконечной!
—  Сюда иди... сюда, — слышится Гагин голос всё тише.
Второй сон был вроде бы простой: мне приснился наш второй двор, в который я давно уже не заходил: кирпичные, выщербленные стены, заросли чертополоха и крапивы, огромные катушки из-под кабеля, на которых мы так любили в детстве кататься. Всё это было освещено солнцем и почему-то вызвало во сне такой прилив счастья, что я проснулся в слезах.

Войдя в класс, я сразу же заметил, что Гаги нет. Сердце как-то булькнуло, застучало. Я вспомнил его лицо в момент нашего расставания у меня на кухне... потом мне вспомнился сон, и я разволновался ещё сильнее.
—   Где дружок-то твой? Всё открытия делает? — подошёл к нашей парте Маслёкин.
—  Нет, серьёзно, что с ним? — глядя на часы (без одной минуты девять), спросил Долгов.
—  Да проспал, наверно! — беспечно ответил я. — Вчера до часа ночи... приёмник паяли!
—  Интуиция мне подсказывает, что он вообще не придёт, — почему-то шёпотом проговорил Долгов.
—  Почему это? — спросил я.
—  Извини, но по вашим лицам давно было видно, что вы что-то серьёзное затеяли! Может, вообще самое серьёзное из всего, что вам в жизни предстоит сделать, — сказал Долгов.— Но вот что вы с друзьями не делитесь — это плохо!
—  Да чем делиться-то? — «непонимающе» сказал я.
—  Ну-ну! — злобно   проговорил   Долгов. — Давайте-давайте! То-то я гляжу, вас пятьдесят процентов уже осталось!
—  Что значит — пятьдесят процентов? — заорал я. — Ты соображаешь, что говоришь, — «пятьдесят процентов»?! Говорю тебе: проспал Гага, сейчас придёт. Да и сам подумай-ка трезво: ну что может произойти в наши дни? Холеры в наши дни уже нет! Даже дорогу по пути в школу не переходим! Так что оставь свои шуточки при себе! Всё в полном порядке у нас!
—  Поэтому ты так раскричался, — проницательно усмехнулся Долгов.
—  С ума сходят люди! — умудрённо проговорил Маслё-кин. — Вместо того чтобы  джинсы  себе  приличные  раздобыть — исчезают куда-то, а тут волнуйся за них!
—  Ты-то волнуешься?! — закричал я. — Да тебе хоть... луна с неба исчезнет — ты не почешешься! Ведь тебе ничего не нужно, кроме кассетника? А что такое электрон, знаешь?!
—  Знаю, ясное дело! — зевнул Маслёкин.
—   Никто этого не знает. Никто, ясно тебе?
—  И...  Игнатий Михайлович? — потрясённо проговорил Маслёкин.
—  И он не знает, представь себе!.. А что такое бесконечность?
—  Это... новая дискотека такая? — проговорил Маслёкин.
—  Дискотека! — проговорил я. — Бесконечность... это то, на чём самые великие люди... головы ломали! Ведь должна же Вселенная кончаться где-то?
—  Должна, — согласился Маслёкин.
—  Но за этим концом, за этой стенкой... что?
—   Не знаю...
—   Вот именно! Если б ты знал, то давно уже президентом Академии бы стал! Ну... видимо, за стенкой этой ещё что-то?
—   Видимо, — кивнул Маслёкин.
—  А за этим «чем-то» что-то ещё? Маслёкин кивнул.
—  Ну и как же всё это кончается? — проговорил я. — Не думал?
Маслёкин медленно покачал головой.
—  Так что, — проговорил вдруг он.— Гага... в бесконечность, что ли, ушёл?
Все оцепенели вокруг. Правильно говорят: «Устами младенца глаголет истина». Раздался звонок.
—  ...А где Смирнов? — оглядывая класс, спросил Игнатий Михайлович.
—  Он отсутствует! — опередив дежурного, вскочил я. — Он, наверное, заболел! Можно мне навестить его?
—  Что... прямо сейчас? — Игнатий Михайлович изумлённо посмотрел на меня, и мой вид его, вероятно, напугал. — А что с ним?
—  Он в бесконечность упал! — пробасил Маслёкин, пытаясь всех рассмешить или хотя бы поднять настроение.
—  Он дома сейчас? — спросил Игнатий Михайлович.
—  Да,
сказал я, всей душой надеясь, что это именно так.
—   Ну иди, — сказал Игнатий Михайлович.
Я выскочил из класса. На широкой мраморной лестнице чуть было не столкнулся с директором — он испуганно отстранился и посмотрел на меня с удивлением.
«Рухнула  моя  школьная  карьера!» — мелькнула  мысль.
Я вбежал в наш двор, глянул на стекло тёмной комнаты (оно красиво отражало белое облачко), поднялся по Пагиной лестнице, походил, остывая, по площадке... если всё в порядке — тьфу-тьфу! — нечего своим видом сеять панику!
Осторожно позвонил. Раздалось бряканье замков — и по лицу Гагиного отца я сразу понял, что худшие предположения подтверждаются.
—  Нет? — сразу спросил отец и тут же махнул рукой: — Ну ясное дело.
Мы вошли в их комнату. Мать, подняв голову, поздоровалась со мной.
—  Ты в школу заходил? — спросила мать. Я кивнул.
—  Да ты соображай хоть, что спрашиваешь! — закричал Гагин отец. — Ведь крюк-то не поднят на двери, как он мог в школу уйти, если крюк на двери не поднят? Может, и не впускала ты его вчера вечером?
—  Да что я, ненормальная, что ли? — закричала Гагина мать. — Спала уже, услышала звонок, пошла, подняла крюк, впустила его. И снова крюк опустила.
«Что они говорят? — подумал я. — У них сын пропал, а они повторяют — крюк, крюк!»
—  Так значит... он в квартире где-то сейчас? — подсказал я.
Мать вздрогнула. Отец гневно отмахнулся рукой.
—   Где в квартире-то? Скажи лучше, что не впускала его вчера, не удосужился появиться твой сынок! А теперь выгораживаешь его, а зачем? — Отец в основном нападал на мать, я как-то оказывался тут ни при чём.
—  Да впускала я его!
—  Прекрати! — Отец грохнул по столу.
«Да-а... понимаю теперь, почему Гага так в тёмную комнату стремился!» — подумал я.
—   Вот  вы   говорите   «крюк», — осенило   вдруг  меня. — А как же сосед ваш, кочегар, к себе попадал, когда поздно приходил?
—  А это уж не наше дело! — ответила мать. — Мы закрывали дверь на крюк и ложились спать! Как он там попадал — не наше дело.
—  Так,   выходит,  ещё  какой-то  вход  в  вашу  квартиру имеется?
Отец и мать Гаги испуганно застыли.
Чувствовалось, мысль о том, что как-то можно пробраться в их квартиру, их пугала гораздо сильнее, чем исчезновение сына.
—  Так где ж ход-то? — засуетилась мать. — В его комнате, что ли?
—  Ну да! — сказал отец. — Видно, из кочегарки есть ход, прямо в комнату его. Мы-то спокойно думали себе, что он в кочегарке ночует каждый раз, а он преспокойно к себе в комнату пробирался!
—  Но ведь к себе же! — робко проговорил я.
—  Так у нас же общая квартира! — грозно проговорила мать.      Если он сам тайком проходил, — значит, и дружков каких угодно мог приводить!
До них пока что не доходила мысль, что их сын мог уйти этим ходом, их целиком занимало то, что кто-то мог войти в их квартиру. «Да-а! Понимаю Гагу!» — ещё раз подумал я.
—  Жаль, что кочегар этот непонятный... комнату свою, наверно, запер... а то поглядели бы мы, что это за ход! — с угрозой проговорил отец. — Да и не одни, а с милицией да с понятыми! — добавил он.
«Ну и люди! — подумал я. — Совсем уже забыли о том, что сын их исчез!»
—  Да не закрыта вовсе комната его, — буркнул я, пытаясь дать им понять, куда исчез их Гага, но они коршунами впились в меня.
—  А ты  откуда  знаешь?! — хором  проговорили  они. — Сам, стало быть, через лазейку к нам в квартиру проникал? Говори!  - Они схватили меня за плечи.
—  Нет, через лазейку в квартиру не проникал! — пытаясь усмехнуться, выговорил я. -- Но вот через квартиру в «лазейку» пытался проникнуть.
—  А! — Гагин отец отмахнулся от моих слов как от бессмысленной болтовни (для них важно было лишь то, что касалось проникновения в «их» квартиру). — Надо квартуполномоченного вызвать, да заколотить комнату его, да запечатать! Чтоб никому неповадно было ходом этим пользоваться!
—  Но там же... Гага! — выговорил я. — Как же он вернётся?
—  В дверь пусть возвращается, как все люди! — сказала мамаша. — А лазейками только воры пользуются, с которыми он, видно, и связался! — Она почему-то злобно глянула на меня.
Дальше спорить с ними было бесполезно.
—  Так что в школе сказать, где Смирнов? — спросил я.
—  Скажи, из дому убежал! — сказал Гагин папаша.
—  Прощайте! — сказал я, вышел из их комнаты и быстро и бесшумно пошёл к комнате кочегара. Тихо, стараясь не скрипнуть дверью, вошёл туда, остановился перед распахнутой дверью в тёмную комнату.
«Так. Кое-что понятно, — подумал я. — Не доказано ещё, имеется ли в тёмной комнате выход в другие галактики, но что она тайной лестницей соединяется с подвалом — это теперь понятно. Так что Гага, вернее всего, не в другом времени и пространстве пребывает, а просто в подвале заблудился. Тоже не такое уж приятное дело, но все же лучше в подвале заблудиться, чем в бесконечности!»
И я вошёл в тёмную комнату... Долго и медленно ходил там, вытянув руки, нашаривая ногой путь перед собой, и вот нога моя вдруг оступилась, голова встряхнулась, зубы лязгнули... Так! Действительно — углубление в полу! Первая ступенька! Стоя на ней одной ногой, я присел, стал другой ногой нащупывать следующую ступеньку... страшно было опускать свою собственную ногу в неизвестность! Есть! Вторая ступенька неожиданно оказалась чуть сбоку, лестница спускалась и поворачивалась, была, видимо, винтовой. Я спустился на вторую ступеньку, на третью. Сердце стучало в горле. Я спускался в сырость и в холод... в подвал... или куда-то в новую неизвестность?
Как я уже, кажется, говорил, время в темноте изменяется. Сколько я спускался по этой лестнице? Не знаю! Казалось, очень долго.
Наконец я вступил на ровный — теперь уже каменный — пол. Ура! Значит, действительно есть лестница из комнаты в подвал. Самая большая радость: когда возникает что-то вдруг в твоей голове, поначалу кажется дикостью, а потом вдруг подтверждается! Я теперь понимал, какое ликованье испытывает учёный, когда один на всём свете вдруг представляет что-то, а потом это что-то находит, именно такое, как представлял!
Так и с лестницей — сначала я придумал её, а потом она действительно обнаружилась, в полной тьме!
Я пошёл вперёд по тёмному коридору. Коридор этот, как я чувствовал по запаху, был уже знакомый, почти домашний, — тот самый, что вёл от кочегарки к тёмному залу. Я шёл уже быстро и небрежно, почти не протягивая руки вперёд, — ну что может быть неожиданного в этом коридоре, можно сказать, уже родном?
А вот и родная бездна: повеяло оттуда холодом, волосы зашевелились.
Взял я фонарик в зубы, повис на краю обрыва... Тогда-то мы хоть с верёвки прыгали — всё-таки не так высоко! Пошарил — может, найду нашу верёвку? Не нашёл! Ну что ж, хочешь не хочешь, а надо прыгать! Я разжал пальцы и полетел вниз, волосы развевались!
Приготовился в воду плюхнуться, заранее сжался от холода, но вместо того трахнулся вдруг ступнями о каменный пол! Весь скелет перетряхнуло!
«Вот так! — подумал я. — Ушла отсюда вода! Другая геологическая эпоха тут наступила. И я это открыл! Большой успех юного учёного!» — Я стал от радости хохотать, и со всех сторон гулкое эхо пришло: значит, не бесконечный этот зал, имеет стены! Это ещё больше приободрило меня!
Пошёл вперёд. Приятно: твёрдый камень под ногами, иногда в темноте блеснёт маленькая лужица. Потом вдруг увидел перед собой круглую колонну, долго смотрел на неё, потом понял: та самая труба с крышкой-люком наверху, на котором мы отдыхали, когда плыли!
Дальше двинулся, пешком идти гораздо быстрее оказалось, чем плыть. Вот и стена передо мной поднялась. Поискал по стене, нашёл впадины, которые мы вырубили, вот они: всё знакомое и родное!
Но где же тут Гага? Куда исчез? - Га-а-а-га-а-а! — я завопил.
Только эхо, и то далеко не сразу, ответило мне... Куда же запропастился он, тут врЬде и заблудиться-то негде?!
Полез по стене вверх. Всё привычно уже.
Взобрался, передохнул.
Дальше коридор пошёл, тоже уже знакомый, со знакомым уже запахом: холодом пахнет, запустением, пылью.
И как и помнил я, за поворотом свет показался: тёмный прямоугольник, обведённый лучистой щелью... дверь!
Добежал до неё, толкнул она со скрипом открылась! Всё, как и в прошлый раз, — даже неинтересно! Над дверью высокая крепостная стена нависает, впереди — узкая полоска песка, ивовые кусты у воды. Переплыл воду на плавающем столе, как тогда, когда мы с Гагой сюда пришли...
Но где же он? Куда исчез?
Посмотрел я на «окна в землю» — старые оранжереи, на фундамент старого дома, заросший цветами, — всё так же, как и тогда... Но где же Гага сейчас, вот загадка!
И стёкла, и кирпичи многозначительно молчали.
Я дальше пошёл, на небольшую горку поднялся и там трамвай увидал — обыкновенный трамвай тут ходил, номер  11!
И, дождавшись обыкновенного этого трамвая, я сел на него и минут через десять входил уже в наш двор.
Гагина мать смотрела в окно на меня, и по лицу её я понял, что ничего не изменилось.
Я пошёл к себе домой, в прихожей посмотрел в зеркало — и ахнул! Вот, оказывается, почему все в трамвае смотрели на меня с таким изумлением! Поседел! Совершенно поседел! Я провёл ладошкой по голове — и поднялось белое облачко... штукатурка! Вот оно что!
Я собрался было пойти в школу, ещё можно было поспеть к последнему уроку, но потом решил всё-таки остаться. Ведь если Гага появится, — в первую очередь, ясно, ко мне придёт!
Я походил нервно по комнате, уселся к столу. Учёба (я, конечно, извиняюсь) не лезла в голову. Я переложил себе на стол толстую зеленоватую пачку журналов «Нива», стал, усмехаясь, — всё-таки есть что-то смешное в прошедшем времени! — читать рекламные объявления, окружённые рамочками и виньеточками, — читать сейчас что-либо более серьёзное я не мог.

«Известна ли вам парфюмерия «Идеал»?

«Не знакома, — подумал я. — Но охотно познакомлюсь!» Ниже — распущенные волнистые волосы красивой девушки служили рамкой такого объявления:

«Перуин» идёт навстречу желанию всех людей иметь РОСКОШНЫЕ ВОЛОСЫ и освобождает людей от столь тягостного выпадения волос».

Замечательно!

«Бритвы отличной шлифовки и лучшей стали. Безопасные бритвы «Стар». Полные бритвенные наборы! Иллюстрированный каталог высылаю бесплатно».

«Пока ещё не бреюсь, — подумал я. — Но буду иметь в виду!»

«Гематоген д-ра ГОММЕЛЯ!
Слабые или уставшие в учении дети, нервные и переутомившиеся, легко раздражающиеся! Аппетит увеличивается, душевные и телесные силы повышаются, вся нервная система усиливается!»

Вот это для меня в самый раз!

«Лучшее средство для истребления крыс и мышей!»

Вот это ни к чему!

«САМОКРАСЯЩИЕ ГРЕБЕНКИ «ФОР» красят волосы в любой цвет. Стоимость — 2 р. 50 коп.».

Вот такие штуки хорошо бы иметь! На одном уроке я появляюсь абсолютно чёрный, на другом — ослепительно рыжий!
Бешеный успех, в том числе и у Ирки Роговой!

«Машинка для МАССАЖА ЛИЦА изобретателя Генриха Симмонса».

Тоже неплохо иметь такую вещь! Тебя вызывают к доске, а ты деловито так говоришь: «Одну минуту! Сейчас я только закончу массаж лица!»
Огромная узорчато-фигурная цифра «4», к ней пристроена надпись. Получается, стало быть, следующее:

«Уже 4 поколения опытных хозяек стирают мылом А. Д. Жукова».

Нет, нынешние поколения хозяек, насколько мне известно, мылом Жукова не стирают!
Ниже — красавец с усами до ушей и подпись:

«Остерегайтесь подделок! УСАТИН А. ГЕБГАРДТА!
Даёт всяким усам удивительно изящную форму и сохраняет глянец и мягкость. Даже самые маленькие усы делаются большими и густыми. Флакон стоит 1 руб.».

Да-а... не слабо! Появись я с такими усами в школе — это была бы сенсация!

«За этими и другими покупками обращайтесь на склад
ТОВАРИЩЕСТВА ПАРФЮМЕРНОЙ ФАБРИКИ
провизора А. М. Остроумова.
Караванная, 16».

Тут я выронил журнал, расклеенные странички рассыпались.
Караванная, 16! Это же наш дом! Наша улица называлась раньше так — Караванная! По ней, видимо, шли караваны и везли товары!
Самокрасящие расчёски! Флаконы с «Усатином»! И ещё — я прочитал на поднятой с пола странице:
«Гармонии однорядные»!
«Пишущие машинки» „Идеал"».
«Атласы звёздного неба».
«Пианино фабрики „Оффенбахер"».
Интересно, из верблюдов состояли караваны или не только из них?!
—   Бабушка! — Я побежал с листочками журнала на кухню. — Оказывается, в нашем доме был склад «Товарищества парфюмерной фабрики провизора А. М. Остроумова»!
—  В нашем доме много чего было! — невозмутимо проговорила бабушка, снимая пену с бульона.
—  Но как же! — закричал я. — Этого же никто не знает! Я первый это открыл!
—  Да, может, кто-нибудь и знает, но, вернее, забыли уж все! — вздохнула бабушка. 
—  Что пять-то лет было назад — многие не помнят, а тут — целых восемьдесят лет прошло. Уж некому и помнить!
Ну, колоссально, что это я узнал! Куда же Гага запропастился? Я бегал по двору, пытаясь что-то разглядеть в окнах тёмной комнаты, но там, как и обычно, была тьма.
Тут я разглядел ещё одну удивительную вещь в нашем доме: окно первого этажа, за которым жили Маслёкины, было вовсе не окном, а дверью до самой земли, которую Маслёкины, правда, никогда не открывали. Понятно теперь, что это за дверь: как раз через неё провизор Остроумов продавал желающим «Перуин», «Гематоген доктора Гоммеля», «Самокрасящие гребёнки „Фор"», «Машинки для массажа лица», «Усатин А. Гербардта».
Во двор входили кавалеры с усами жиденькими и короткими, а выходили с пушистыми чёрными усами до ушей!
Вот она, эта волшебная дверь! Ещё одно открытие! И не с кем поделиться! Ну где же Гага?
Около двенадцати я лёг спать, но всё вздрагивал от малейшего шороха — вдруг Гага из места своего пребывания даст сигнал?
И действительно, вдруг кто-то коротко, отрывисто постучал по трубе отопления. Я резко вскочил, прислушалсл. Но стук этот больше не повторился... Видимо, это не он. Мало ли кто может задеть по трубе? Тот же двухлетний братец Маслёкина часами барабанит по батарее, собираясь, как и сам Маслёкин, сделаться ударником в рок-группе.
Было тихо. Я пригрелся под одеялом, засыпал. Уже в полусне я вдруг вспомнил, как в возрасте лет двух, засыпая у этой же батареи, казавшейся тогда мне огромной, и слушая таинственное бульканье в ней, представлял себе, что в трубах, идущих к батарее, живут рыбки и долго стоят в длинной очереди в трубе, чтобы попасть наконец в батарею и порезвиться, поплескаться на просторе.
Уже засыпая, я думал, передавать про рыбок хихамарам или не передавать — ведь на самом деле рыбок там, ясное дело, нет. Но ведь и хихамаров, конечно же, нет, пришла успокоительная мысль, и я совсем уже погрузился в сон.
Во сне я снова оказался в подвальном коридоре, у винтовой лестницы, поднимающейся в тёмную комнату. Постояв, я вступил на первую ступеньку, потом на вторую. В руке я держал почему-то свечу, и пламя её, когда я пошёл, качнулось ко мне. Я заслонил свечку рукой — ладонь стала красная, почти прозрачная. Было очень страшно, но слегка успокаивала мысль, что это всё-таки сон, в крайнем случае можно проснуться.
Я шёл по винтовой лестнице, поворачиваясь, и вдруг голова моя оказалась в комнате, ярко освещенной луной. Вот она наконец-то, эта комната, наконец-то я ясно её вижу, хотя и во сне!
Глядя на стены, смутно различимые в лунном свете, я шёл по комнате, и вдруг сердце моё прыгнуло как лягушка и дико заколотилось. Ужас сковал меня — и он был особенно силён потому, что я не понимал его причины. Произошло что-то страшное, но что — я сразу понять не мог. Я посмотрел на руки, на ноги, ощупал лицо — всё вроде бы нормально. Я повернулся к окну и оцепенел: на небе был другой месяц! Когда я только вошёл в комнату, месяц был повернут серпом вправо, как дужка в букве «Р», — это обозначало, что месяц растёт. Теперь же серп был направлен влево, буквой «С», — это означало, что месяц сходит.
Я вернулся с колотящимся сердцем к тому месту в комнате, в котором я заметил это изменение, сделал шаг назад — снова «Р», шаг вперёд — снова «С».
Что же менялось так сильно и страшно в момент этого перешагивания, — так сильно, что даже месяц на небе менялся?!
Я вытер пот. Потом решительно пошёл вперёд, сдвинув тяжёлую занавеску, увеличил щель и посмотрел: пейзаж за окном был абсолютно мне незнаком!
Стены, замыкающей наш маленький уютный двор, не было — ровное поле, заросшее странной травой, шло до горизонта. На горизонте через равные промежутки стояли высокие сооружения (дома?), покрытые чем-то блестящим, но без окон.
Я постоял у стекла, потом толкнул рамы, и они со скрипом открылись. Было душно, но дышать, к счастью, было можно — значит, воздух в то время (через сто лет? Через тысячу?) будет таким же. Уже хорошо!
Я посмотрел, высунувшись из окна, вниз, во двор: трава была высокая и нигде не помятая: давно уже никто не проходил по нашему двору!
Сердце снова заколотилось со страшной силой! Что же произошло? Под самым окном была привинчена каменная доска, и какие-то буквы, наполовину стёршиеся, были на ней. Свесив голову, я стал разбирать надписи на этой доске. Но вниз головой читать буквы было трудно: кровь прилила к глазам — зачем нужны такие подробности во сне, не понимаю!
«В этом доме жил...»
Сердце у меня снова заколотилось. Кто же, интересно, успел после нас в этом доме пожить? И такое печальное, если вдуматься, слово «жил».
«В этом доме жил и работал...»
Как это он работал, не выходя из дома?
«В этом доме жил и работал великий... учёный...»
Ого!
«В этом доме жил и работал великий учёный Мосолов».
Это же я, великий учёный, жил и работал здесь! Я наклонился ещё ниже, почти вывалился из окна и увидел:
1972
Изо всех сил, резко я рванулся назад, чтобы не видеть второй цифры, за тире. Но всё-таки я успел увидеть её!
В ту же секунду я оказался у себя в комнате, сидел на тахте, вытирая с лица и шеи пот.
Ну и сон! Замечательно. Спасибо. Мало кому удаётся заранее увидеть свою вторую цифру — и мне удалось. Спасибо тёмной комнате за это. Благодарю!
Я нервно ходил по комнате, время от времени пытаясь успокоиться, говоря: «Ну это же так! Ерундиссима! Сон!» Но тут же волнение снова находило на меня: «Ничего себе — сон!»
Чтобы как-то все-таки успокоиться, я оделся, тихо прикрыв дверь, спустился во двор.
Я ходил по двору из угла в угол, как приятно всё-таки видеть его хоть и в неказистом виде, но в привычном. И никакой доски, к счастью, на нём не висит, и никакой великий учёный, к счастью, не проживает!
Иногда я поглядывал, отрывисто и невнимательно, страшно было внимательно глядеть, на окно тёмной комнаты. Но сейчас оно ничем не выделялось: тёмными комнатами сейчас были все.
Потом я глянул, быстро отдёрнул голову: «Нет-нет. Ничего не видал. Ничего!» Потом, не сдержавшись, снова поднял глаза: за стеклом тёмной комнаты горел огонёк — разгорелся, покачался, потом согнулся набок и погас.
Та-ак! Замечательно. Новые дела! Значит, успокоительные мои мысли насчёт того, что, мол, самая обыкновенная комната, ничего таинственного в ней не происходит, — значит, мои успокоительные мысли снова рухнули!
Лезть туда снизу, через подвал? Нет уж, увольте!
Я вошёл на Гагину лестницу, поднялся на чердак, с чердака на крышу. Наша верёвка была обмотана вокруг трубы, намокла, загрязнилась. Когда я её нервно сжал в кулаке, тёмная вода потекла по запястью. Я обвязал верёвку вокруг живота, затянул так, что не вздохнуть (ничего! Главное крепко!). Всю длину верёвки намотал между локтем и кулаком (никто сейчас меня не страховал — Гаги ведь не было). Сначала я встал на краю крыши на колени, сердце билось как пойманная рыба, потом, держа верёвку натянутой, стал опускать ноги с крыши. Я повисел на натянутой верёвке, потом смотал с локтя первый круг, упал на метр вниз, верёвка выдержала. Потом смотал с локтя ещё круг и ещё приблизился к асфальту на метр, таких метров оставалось до асфальта слишком много! Когда я опускался вниз, вернее, падал на длину очередного мотка, в животе у меня то ли от страха, то ли от сотрясения громко булькало, наверно, весь дом должен был слышать это бульканье и в испуге проснуться!
Я поднял лицо вверх, чтобы увидеть, на много ли спустился. Несколько холодных капель шлёпнуло в лоб. Так, начался дождь, значит, железо на подоконнике будет мокрым, этого ещё не хватало.
Как и в первый раз, я, болтаясь на верёвке, то раскачивался, то крутился волчком, и прекратить этот процесс было невозможно.
Я оказался напротив окна третьего этажа. Кошка, та самая, чёрная с белой головой, сидела среди цветов и не мигая   важно смотрела на меня.
Потом усы её шевельнулись, она вроде бы усмехнулась.
Её презрительный взгляд явно говорил: «Это днём вы думаете, что вы главные, но по ночам-то ясно, что главные — мы».
Я, отматывая верёвку с локтя, как можно скорей опустился ниже.
Я уже мог носком ботинка достать до подоконника тёмной комнаты; раскачавшись ещё сильнее, я встал на подоконник, уцепился за раму. Наконец-то я могу как следует заглянуть в тёмную комнату!
Я начал пристально взглядываться в темноту — и в то же мгновение чьё-то белое, искажённое лицо прильнуло к стеклу изнутри!
Не знаю, насколько я потерял сознание, но когда я очнулся, верёвку я крепко держал, но зато раскачивался как маятник между окном тёмной комнаты и окном комнаты кочегара!
Можно, конечно, было попытаться попасть в комнату кочегара... на ведь и она, наверное, замурована теперь Гаги-ными родителями? Это я помнил, стало быть кое-что я соображал.
Я встал на подоконник тёмной комнаты, поскользнулся и, падая вперёд, надавил ладошкой на раму. Половинки окна разошлись, и я упал внутрь. И сразу же чьи-то руки крепко схватили меня.
Я отключился.

Я очнулся от того, что кто-то сильно меня тряс. «Не буду открывать глаза. Ни за что не открою», — думал я. Но потом в движениях этих рук мне почудилось что-то знакомое. Я открыл глаза — надо мною стоял на коленях Гага.
—  Ты? — радостно проговорил я.
—  А кто  же ещё  может тут быть? — проговорил  Гага хмуро. — Не знаешь, кто тут вход в мою квартиру замуровал? Вот приходится теперь всю ночь здесь сидеть!
Не знаю... ЖЭК, наверное, дверь заделал!   (Сказать, что вход замуровали Гагины родители, я не решился.)
Я был в тёмной комнате, но сейчас было как-то не до неё — я смотрел на Гагу.
—  Ты где пропадал? В другой галактике?
—  Да, в общем-то повидал кое-что! — уклончиво проговорил  Гага   (отвратительная привычка у него — уклончиво говорить). — И тут возвращаюсь, можно сказать, подуставший, и какие-то умники замуровали меня! Не ты это догадался, случайно?
—   Нет, — только ответил я. Не хотелось мне как-то подробно описывать мои переживания, уж больно высокомерно он держался!
—  Сейчас, я полагаю, не стоит дверь крушить — весь дом разбудим! — проговорил он.
Я тоже так думаю, — холодно сказал я.
—  Тогда что же? Глубокий сон.
— Разумеется, — ответил я.
Мы улеглись прямо на полу.
—   Я тут поседел из-за тебя... правда, временно, — всё-таки не удержавшись, сказал я.
—  Когда это? — недоверчиво спросил он.
—   Когда в подвале тебя искал, в кочегарке, в коридоре, в большом зале.
—  А! Так ты по старому маршруту только прошёл! — небрежно проговорил он.
Больше я ничего ему не сказал. Ну и тип! Что ни сделай для него, он презрительно усмехается! Не там, видите ли, искали его!
С удовольствием покинул бы я эту затхлую комнату, оставив неутомимого исследователя подвалов отдыхать в одиночестве!
Мы задремали на полу в разных углах. Даже если во сне наши ноги соприкасались — я тут же торопливо отдёргивал свою ногу!
Утомление последних дней всё же сказалось: мы крепко заснули.
Когда я проснулся, было так же темно. Я поглядел на мои светящиеся часы, и волосы у меня на голове зашевелились от ужаса: одиннадцать часов утра      а тут тьма!
Видно, этот безумец прав: тут действительно другое время!
Потом я услышал, как он просыпается, чмокает губами, вздыхает — разговаривать с ним я не стал. Хрустя суставами, Гага поднялся, пошёл по комнате, потом послышалось какое-то шуршанье, лёгкий звон — и в комнату хлынул ослепительно яркий свет!
—  Что это? — закричал я.
—  Солнце, — насмешливо проговорил Гага.
Не думал я никогда, что солнце может так потрясти!
—  А почему не было его?
—   Шторы, — спокойно ответил он.
На всё ещё дрожащих ногах я подошёл, потрогал шторы. Никогда не видел таких: толстые, плотные, они словно специально были сделаны так, чтобы ни капли света не просачивалось в комнату.
—   Интересно, 
—  сказал я, ощупывая их. — Похоже... на толстое одеяло. Кому же так нужно было, чтоб совершенно сюда свет не проходил?
Гага пожал плечами.
—   И всё-таки странно, — сказал  я. — Кто эту комнату замуровал  и  зачем?  Что-то,  видно,  плохое связано  с  ней! Странно только, что никто из живущих в доме не помнит ничего.
—  Видно, что-то произошло, когда ещё другие люди тут жили, — предположил Гага.
Думаю, надо осмотреть её — что-то в ней не то!
Долго мы осматривали комнату: поднимали отставшие паркетины, заглядывали за отвисшие, отсыревшие обои. Перелистывали ставший грязным календарь, с верхним листком на нём: 12 марта 1942 года — вот с какого времени, оказывается, никто тут не бывал!
Часа приблизительно через два догадался я открыть чугунную дверцу кафельной печки в углу. На дверце была выпуклая надпись: «Черепов и К°. Железные и кафельные печи». Из открытой дверцы на железный лист перед печкой посыпались осколки битого кирпича — вся «пасть» печи была почему-то набита   осколками   кирпича.   Мы   стали   быстро   выгребать кирпичные осколки и увидели наклонно стоящий в печи шершавый ржавый цилиндр.
Мы долго неподвижно смотрели на него.
— Бомба! — проговорил наконец Гага.

—  Ну, молодцы вы!  
—  сказал нам потом наш участковый милиционер  (после того как бомбу из дымохода вытащили, и все снова вернулись в дом). — Если бы вы не обнаружили её — могла бы рвануть: может, через сто лет, а может, через неделю.
—  А может, и никогда! — проговорил Гага  (он явно завидовал мне — ведь это я догадался осмотреть комнату).
—  Ну, на это надеяться глупо! — строго сказал участковый. — Бомба — это вам не хухры-мухры! Вы не видели, конечно, а я повидал! По тысяче бомб в день на город падало, и только очень редкие не разрывались, как эта.
А почему жильцы те не сообщили про неё? — спросил Гага.
—  Этого мы не узнаем уже. Испугались, наверное, заспешили. Быстро заперли дверь туда, мебелью задвинули, чтобы никто не вошёл, а сами ушли. Кто-то, может, помнил потом, что есть нехорошее что-то здесь, а что — уже и стёрлось. Так эта комната с той поры и простояла, с мрачной тайной своей.
—  А почему она тёмная такая была?  
—  спросил я.  —   Почему так надо было, чтоб ни один луч света в неё не проникал?
—  Да наоборот всё, — усмехнулся участковый.  
—  Делалось, чтобы из комнаты свет не выходил! Светомаскировка была... от вражеских самолётов.
—  Ясно теперь! — сказали мы вместе (но я, конечно, на какую-то долю секунды раньше)...
—  В известном смысле ты прав, — говорил я, когда мы с Гагой выходили во двор. — Действительно: в комнате этой в другое время попадаешь — примерно на сорок лет назад. Так что где-то ты прав!
—   Ну спасибо и на этом! — усмехнулся Гага.
В следующее воскресенье я отдыхал, и вдруг появился взъерошенный Гага.
—   Ну что? — спросил он меня. — Ты решил, что это уже всё?
—  А разве нет? — удивился я.
—  Разумеется, нет! — проговорил он. — Выйдем! Дельце есть
—  Что ещё за дельце? — спросил я.
—  Да тут... грубая физическая сила нужна.
—   Грубой силы у меня мало.
—   Придётся тогда кого-то ещё... в тайну посвящать.
—   В какую тайну?
—  Да надо кое-что вынести оттуда.
—  Откуда?
—  Неважно. Ты идёшь?
—   Нет уж, ты скажи, что вынести? Я и так уже вынес немало!
—  Да так, пустяки... В одном из дальних помещений подвала удалось странные ящики обнаружить!
—   И что же в них странного? — сказал я по возможности спокойно. — Обычный какой-нибудь склад.
—  Да нет. Не совсем обычный, — сказал Гага. — Надписи на тех ящиках старинные, с буквой «ять»!
—  Ну и что же это за надпись? — Я почувствовал подступающий восторг.
—   Да    так.    Фамилия    одна, — уклончиво    проговорил Гага.
—  Остроумов! — закричал я и радостно захохотал. Гага оцепенел.
—  Ты что же... побывал там? — выговорил он.
— А мне и не надо там бывать! — Я радостно захохотал.— Я и так могу догадаться! Аналитический ум! — Я звонко шлёпнул себя ладошкой по лбу.
Гага стоял совершенно убитый.
—  Ну ладно, — я положил ему руку на плечо. — На мою грубую физическую силу ты тоже можешь рассчитывать.

Поскольку предстояло тащить тяжёлый ящик, пришлось и Долгова с Маслёкиным пригласить с нами, — правда не рассказывая всё до конца, — до конца мы и сами не знали. Оба они согласились с радостью — Маслёкин, наверное, надеялся, что в ящиках каким-то чудом окажутся всё-таки кассетные магнитофоны, а Долгов, видимо, рассчитывал получить какие-то данные, которые легли бы краеугольным камнем в основу его будущей диссертации.
Когда мы, уже вчетвером, вошли в ту комнату, — она не была уже тёмной, светомаскировка с окон была снята, — вдруг небо за окном почернело, пошёл снег, — это в конце-то мая! Помню, я испугался, но не очень: всё может быть в нашем климате. Потом мы спустились по винтовой лестнице в подвал.
В полной тьме мы нащупали тяжёлый ящик, впихнули его по лестнице наверх. За окном всё ещё шёл снег. Мы вытащили ящик в коридор Гагиной квартиры — и увидели солнце за окном. «Мало ли что бывает в нашем климате!» — подумал я. Без всякой посторонней помощи, сами, отволокли ящик во второй двор.
Наступил торжественный момент вскрытия. Под крышкой лежала в два слоя гофрированная бумага.
—   Классная упаковочка! —замирая, проговорил Маслё-кин.
Гага дрожащими руками свернул бумагу в трубку. В фанерных ячейках торчали бутылочки, завёрнутые ещё дополнительно в какую-то сухую растительную плёнку.
—  Лыко кокоса! — растерев кончик плёнки между пальцами, авторитетно проговорил Долгов.
Гага развернул первую бутылочку. Все уставились на неё... На зеленоватой наклейке был изображён черноусый красавец и вокруг него извивалась надпись: «Усатин».
—  «Усатин   Гербгардта», — спокойно   проговорил   я. Придаёт всяким усам удивительно изящную форму и сохраняет их глянец и мягкость.
Все молчали. Гага вдруг повернулся и ушёл.

На следующий день, не утерпев, все мы пришли в школу с флаконами «Усатина». Надо сказать, что вещество это не испортилось, — пахло, во всяком случае, очень приятно. То и дело, к зависти девчонок, кто-нибудь из нас вынимал красивый темно-коричневый флакон, со шпокающим звуком выдёргивал пробку и, закатив глаза, с наслаждением нюхал.
— Что это у вас? — озадаченно проговорил Игнатий Михайлович. — Никогда ничего такого не нюхал!
—  Тогда мы просто обязаны, — поднялся тут Долгов, наш хитрец, — более того, считаем прямым своим долгом преподнести вам этот изящный флакон!
—  Откуда у вас такая редкость? — взяв флакон, изумился Иг. — Жаль, что у меня нет усов!
—  А вы отрастите, Игнатий Михайлович, вам пойдёт! — почему-то глянув перед этим на меня, сказала Рогова.
—   Потрясающе! Тысяча девятисотый год! Начало нашего века! — восхищался Иг. — Одна такая вещь говорит о времени больше, чем десяток книг!
—   Берите, берите! — пробормотал Гага.
Да нет. Я просто не достоин того, чтобы обладать такой драгоценностью! Я слышал, открывается музей старого быта и техники, — надо отнести флакон туда, думаю, там ничего подобного нет! Кто это разыскал? Все стали поворачиваться к Гаге.
—  Мосолов мне тоже помогал! — глянув в мою сторону, буркнул Гага.

Ночью мне приснилась страшная земля, скатывающаяся по краям, вся покрытая туманом. Из него поднимались полупризрачные столбы, — какой высоты они были, трудно было сказать, — ничего знакомого для сравнения рядом не было. Столбы медленно перемещались в тумане, соединялись в группы, потом абсолютно симметрично расходились, соединялись с другими столбами в отдалении, снова расходились. Самое страшное было в том, что я откуда-то знал, что столбы эти были разумны, более того, я был одним из них.
«Наверное, — проснувшись в холодном поту, подумал я,— хихамары унесли меня к себе, теперь я один из них, а здесь они оставили своего, замаскированного под меня, а там я видел сейчас себя!..»
В первый день каникул я решил наконец отдохнуть. Я лежал на диване. Флакон «Усатина» красовался на тумбочке.
Раздался звонок, бабушка впустила Гагу. Гага молча сел рядом со мной, открыл «Усатин», налил в ладонь, задумчиво пошлёпал по верхней губе.
— Свежайший аромат! — проговорил он.
Я приподнялся на диване. Я достаточно уже знаю Гагу, чтобы почувствовать, когда он говорит что-то просто так, а когда — с подвохом.
—  Хорошо сохранился! — спокойно ответил я.
—   Всего восемьдесят лет прошло! — небрежно проговорил он.
Я вскочил, сел на диване, мы стали смотреть друг другу в глаза.
—  И что ты хочешь сказать? Что «Усатин» сделан недавно?
—  Ну разумеется! — ласково, как ребёнку, сказал Гага.
—   И кем же?
—   Провизором Остроумовым, кем же ещё?
—  Ты хочешь сказать...
Ну наконец-то сообразил, умный мальчик. Мы просто побывали в том времени.
—  Так... — Я снова лёг.
—  Тут вообще в нашем районе, -- разглагольствовал Гага, — было множество лавок и мастерских. Сами названия улиц за себя говорят: Стремянная, Перекупной, Свечной, Кузнечный, Ямская.
—  Пошли!  Я поднялся с дивана, стал надевать ботинки, уже зная, что спокойно наше свидание не кончится.
—  Торопиться не советую, 
—  холодно проговорил Гага. — Нет никакой гарантии того, что мы снова... к Остроумову попадём. Спокойно можем... и к мамонтам попасть — и это в лучшем ещё случае!
—  А в худшем? — Я похолодел.
—  Можем в абсолютно неизведанный мир попасть, — спокойно проговорил он. — В такой, где мы сразу забудем, кто мы, и сама мысль о возвращении исчезнет. Можем и к хихамарам твоим забрести, — усмехнулся Гага. — А может быть, к самому началу времени попадём, если только имелось такое, о чём философы не устают спорить... — Он задумчиво постукал карандашом по зубам. — Но вряд ли у наших предков имелись тогда органы чувств, так что вряд ли мы что-то вообще ощутим...
—  Ты хочешь сказать... что, проходя через какую-то точку, мы не только меняем пространство и время, но и сами меняемся?
Гага застыл с карандашом между зубами.
— Грамотно сформулировано! — наконец кивнул он.

Я вспомнил, как мне снилось, что в тёмной комнате валяются предметы, которые мало сейчас кто помнит: маялка, самодельная кукла. Потом ощутил, очень ясно, как я приснился себе в виде сороконожки в песке. Я понял: это были не сны — сигналы из других миров, которые совсем рядом.
—  А я знаю, куда ушли жильцы, когда бомба попала в дымоход! В наше время!
—  Вполне    возможно, — снисходительно    кивнул    Гага. Я встал, надел пиджак, начал застёгиваться.
—  Далеко собрался? 
—  спросила бабушка.
—  Да как сказать, — задумчиво проговорил я.
Я посмотрел на неё. Хорошая у меня бабушка! Потом я зачем-то долго чистил пиджак: мочил щётку под краном и снова чистил. Потом, прощаясь на всякий случай и со щёткой, провёл рукой по щетине, и щётка брызнула на меня водой. Хорошая всё-таки жизнь окружает нас, щётки и то как живые!
Мы вышли с Гагой во двор. Подлетела старая газета и стала тереться об мою ногу, как кошка.
Потом мы прошли через Гагину квартиру и открыли дверь в тёмную комнату.


Взято из книги Попова В. "Нас ждут",
1984г.

назад